Онлайн книга «Город звериного стиля»
|
— Это из-за моих. — Из-за всего. Из-за меня тоже. Надо было быть осторожней, не вываливать все на него, – Мура будто стиснуло в невидимом кулаке. Как же сделать, чтобы ни Гальку, ни его не погубила чужая подлость? — Ты как каменный. Говорят, надо плакать. — Не могу. — Убиваешься слишком, значит, – серьезно сказала Галька. – Нельзя по покойнику убиваться, а то придет. — Это фольклор, – вспомнил Мур дедову мысль, что люди льнут к тайной силе, когда надеяться больше не на что. – Нет никакого того света. Неоткуда приходить. А нам надо просто жить, как жили, сколько достанется. Слушай, не можешь ведь ты жить, как призрак, без документов. — Мне все равно. — А школа? — Мне все равно. Я просто хочу быть с тобой. Ну и с Егошей. Знаешь что, Мур? Она нас так защищала, так помогала, а мы ей даже спасибо не сказали… — Думаешь, она поэтому не приходит? Она нас правда столько раз спасала, как котят. Если честно, я бы ей тоже помог, если б знал чем. Начал накрапывать дождик. На серой вековой лещади двора зарябили крупные черные кружки, забарабанили все чаще и наконец слились. Сильно запахло мокрой землей из огорода; звонко закапало, а там и гулко полилось в дождевую бочку из водостока. Ливень припустил сильнее, струи заплясали на плитах. Далеко в небе заворчало. Калитка почему-то стояла открытой – но он же помнил, что закрывал? На кованый крюк. Вон он, сейчас болтается… 2 Где-то под белесым небом стояли ночные леса. В них стыли солоноватые озера, пучились грязными родниками воронки брошенных рудников, молча текли бесконечными извивами одинокие реки и по сырым урочищам бродили, изнывая от жары, медведи, шарахались от нечисти и от людей. Нечисть лезла к людям, стремясь попасться им на глаза и через зрачки влезть в душу, чтобы взять свое, тот урожай гнева и гнусности, что люди так щедро растят в горшках голов, удобряя всякой привычной дрянью. Люди ничего не замечали, занятые своей возней. Где-то по узкоколейке двигался в облаке смрада черный состав, где-то на Колве глушили моторы легкие остроносые лодки и выгружали на песчаную отмель тяжелых спасателей, где-то кружил вертолет над озерцом среди пармы, которого на прошлой неделе не было. Леса стояли, замерев, прислушиваясь к прибывающим грунтовым водам, и ловили листьями, иглами и мхом, покрывающим стволы, росу с привкусом другого, тайного мира. А Мур, пробираясь подземным ходом, дышал знакомым запахом то ли истории, то ли призраков: так пахли старые кирпичи и сырое дерево. Позади оседала цементная пыль – знал бы, не стал тот раз запечатывать лаз. Руки слегка дрожали после вибрации тяжелого бензореза, в горле першило от цементной пыли, хоть он и надевал респиратор. Когда Егоша сказала: «Минкемнт варим хан тиврен»[62], Мур вспомнил не саму лодку из глубокого подвала, а то, как мечтал, чтоб она оказалась на Колве и плыть по ней в зеленой тени по всем бесконечным меандрам бурой болотной воды. Он указал пальцем в грунт под домом: — Та лодка? Егоша села. Потом вовсе легла на мокрые плиты и закрыла глаза. Она была худой черной собакой с седой мордой. Галька сказала: — Говорит, «Ам ётум», «Со мной». Мур, какая лодка? — Внизу, в подвале под подвалом. Галька посмотрела на Егошу, вздрогнула сильно, от настоящего ужаса. Потом перевела взгляд на Мура. Глаза у нее сделались круглыми, белыми. Почти такими же, как сделались, когда она поняла, что неподвижный дед не спит, и когда она держала деда за руку и все объясняла Муру, что нет, не может быть, что руки же теплые… И вдруг она встала, вышла под дождь к Егоше, легла на плиты рядом с ней и обняла крепко-крепко. Мур оцепенел. Очнулся, вскочил, бросился к ним, хотел оттащить Гальку. А та обнимала Егошу и гладила, гладила по мокрой собачьей жуткой морде, по голове, по загривку. Дождь равнодушно колотил сверху. Галька плакала и говорила Егоше: |