Книга Клювы, страница 102 – Максим Кабир

Спальня.

Старик с фотографий лежал под одеялом, на боку — вероятно, он читал, когда ему пальнули между лопаток. На ковре валялся томик немецкоязычного борзописца Кафки. Убийца бросил пистолет рядышком. Черный австрийский «Глок» покоился на перине. Как и говорил всезнающий Леффлер.

Болезненно заныл живот. Адамов стиснул ягодицы, боясь, что кишечник непроизвольно опорожнится.

Он поднял пистолет, взял на мушку седой затылок мертвеца:

— Паф!

— Капитан…

Позже, за рулем, Адамов решил, что старая карга пряталась в шкафу — иначе как бы ей удалось подкрасться так незаметно? Адамов поворачивался (пресловутая замедленная съемка, сцена из вестернов), а старуха уже вонзала нож в печень Томаша. Глаза официанта вылезли на лоб, рот округлился.

Крик разморозил сцену, запустил действие в нормальном режиме.

Растрепанная ведьма замахнулась снова.

Адамов всадил пулю ей в грудь — точно в изображенный на пижаме букет фиалок. Свинец прошил сердце.

Адамов уважительно посмотрел на пистолет.

— Ох, капитан… — проскулил Томаш.

Из его бока сочилась кровь, она замарала штанину до колена. Рана выглядела плохо, но не смертельно, хотя речь о том, чтобы управлять автомобилем или охотиться на мутантов, уже не шла.

— Что же делать, капитан? — По прыщавым щекам струились слезы.

— Не хнычь, сынок. Перебинтуем. До свадьбы заживет.

— Вы так считаете?

— К вечеру будешь как новенький. Только найдем аптечку.

Томаш, придерживая рану, поковылял к выходу.

Адамов поднял пистолет:

— Выспись и за меня, сынок.

Патрон полетел вправо. Рубашка Томаша вздулась, пуля перегрызла позвоночник.

Смерть — это так быстро и грязно.

Покидая спальню, Адамов спиной, загривком, почувствовал чей-то внимательный взгляд. Он обернулся резко — палец дернул спусковой крючок, пуля разнесла стекло, и в комнату хлынул ветер последних августовских дней.

Вместо старика, поклонника Кафки, на кровати лежал Кусака. Он вперился в Адамова бусинками блеклых глаз.

— Ты не халесий мальсик, — обвиняюще произнес мертвец. — Ты осень плахой.

Ванкувер…

Дюпон совершенно запутался. Сколько тварей он убил за сегодня? Сорок? Семьдесят?

Цифры ускользали, раздувались, лопались, гнили в голове. Уши закладывало — он широко разевал рот и хрустел челюстью.

Улицу внизу усеивали трупы. Но все новые лунатики выходили из-под моста, из-за ничейных автомобилей, из-за троллейбуса, который больше никогда никуда не поедет. Они стояли, безмолвные и жуткие, их тени ползли по стенам небоскреба к тринадцатому этажу. Луна ослепляла.

За час Дюпон не пристрелил ни одного лунатика: пули уходили в молоко. Ветер приносил песок, он впивался в зрачки — но откуда взяться песчаной буре в Канаде?

Сто двадцать? Восемьсот сорок три?

Блокнотный лист с подсчетами упорхнул за перила.

Опустел пуфик сбоку. Жена отлучилась в туалет. Что она так долго?

— Мышка?..

«Уснула она там, что ли?»

Опираясь на винтовку, Дюпон повернулся. Локтем спихнул бокал с остатками выдохшегося «Моёта». Бокал не разбился, но покатился к краю и тоже улетел в пропасть.

— Что ты делаешь, мышка?!

Супруга замычала и вскинула винтовку. Ствольную коробку покрывали сердечки и «пацифики». Палец лег на скобу, глушитель смягчил звук выстрела. Разлетелось стекло, а следом разлетелась голова Дюпона. Мелкий дождик из мозгового вещества окропил задранные лица лунатиков, столпившихся на проспекте.