Онлайн книга «Кровавые легенды. Русь»
|
А мысли Петра занимал дом дяди Томаша. Он смотрел на экран работающего в углу телевизора. Во дворце Вальдштейна расчищали подвалы. Техники бродили по туннелям из фильмов ужасов – по метро. Показывали руины Карлинских зданий, визит президента Гавела на чумазый Карлов мост. Брали интервью у рыдающих беженцев. А между Петром и выпуском новостей затесался сад Томаша, куда Петр наведался позавчера. Болото, чавкающее и засасывающее резиновые сапоги. Деревня потихоньку оживала, хотя соседние участки были безлюдны. Дом выстоял, но рухнула, зловеще растопырив корни, липа. В углублении, в жидкой грязи под корневищем лежал ящик из струганых досок. И пусть в нем не было останков теоретической дедушкиной жертвы, как не было и пиратского золота. Две ночи подряд Петра охватывал безотчетный ужас, душили мысли о том, что в этот миг кто-то стоит за окном, снаружи, и смотрит в комнату. — Ты выполнил мою просьбу? Петр вздрогнул и повернулся к деду. Старик смотрел на него так, как никогда прежде. Петр не мог расшифровать этот взгляд. Подозрительный? Скорбящий? Обреченный? — Да. — Мы одни в палате? — Да. — Он вылез из земли? Словно ящик был упырем, грызущим крышку домовины, роющим кладбищенскую почву. Каждый раз, опуская веки, Петр видел урывками: корни, заслоняющие солнце, бросающие на ящик густую тень. Белых червей, копошащихся в грязи, похожих на спагетти со сливочным соусом. «Гроб, Иисусе, это гроб». — Да, – сказал Петр. — Ты открывал его? – Глаза старика сузились. Врать не было смысла. — Да. Дедушка выдержал паузу, справляясь с эмоциями. — Что в нем? — Уродец. Любопытство отгибает доски. Вырывает истлевшие гвозди. Заставляет возиться, по пояс в червивой грязи… в эксгумированной могиле… Уродец, именно. Ростом с десятилетнего ребенка. Понадобилось время, чтобы понять, что это забальзамированное тело, эта болотная мумия – сотворенная каким-то безумным таксидермистом кукла. Не бывает таких людей. Петр видел воочию: тощее тело, заляпанное жижей. Распахнутый рот, черные десны, кривые зубы. Крупная голова, окольцованная ржавым обручем. Железо впилось в скальп, с которого свисали седые клочья. Таксидермист, сделавший куклу, – из чего, что это? мертвая обезьяна? человеческие волосы? свиная кожа, начиненная опилками? – забыл про глаза. Под выразительными надбровными дугами была такая же стянутая морщинистая кожа, как на впалых щеках или груди. — Ты не снимал обруч? — Нет, – выдохнул Петр. Он и помыслить не мог, что касается этой гадости. — Хорошо. – Дед отвел взор на экран, где пражане руками вылавливали рыбу из лужи возле многоквартирного дома. – Он ослаблен. Ему нужно время, чтобы набраться сил. — Ему? Ты говоришь о… — Да. Петр замолчал. Хотелось бы сослаться на старческое слабоумие, поразившее профессора истории вслед за инфарктом. Но позавчера рядом с чурбаном, наполовину погруженным в грязь, Петр испытал эмоции, не свойственные двадцатилетнему парню. Страх пополам с благоговением. — Что он такое? – спросил Петр, прочистив горло. – У него… у него растут ногти. — Он – зло. — Он – просто чучело. Как фальшивая русалка в кабинете диковинок. Палец с прищепкой пульсоксиметра дернулся. — В субботу из Берлина прилетит мой старинный друг. Встреться с ним. — Он знает про сад? |