Книга Кровавые легенды. Русь, страница 248 – Александр Матюхин, Максим Кабир, Дмитрий Костюкевич, и др.

Тьма выползала из глаза-дыры. Второй раз за час Гонщик не выдержал и бросился бежать. Подвальный мусор ринулся следом: битые бутылки и медицинские маски, будто подхваченные ураганом. Смерч нагнал Гонщика и оторвал от пола. Последний представитель «Карильона» закружился в бесовском танце, суча ногами. Стекло полосовало его, срезая одежду, заживо снимая кожу. Тонкий крик полоснул по ушам, но чудовищную гибель товарища затмил зрительный контакт с великаном, звенящим цепями. Живая тьма сочилась в Петра.

«Полый человек», – одобрительно прошептал голос в голове.

Петр заскрежетал зубами. Зрачки закатились, из приоткрытого рта капала слюна.

Предсмертный крик оборвался. Истекающий кровью Гонщик вращался в безумном танце, окруженный алыми ковидными масками и бутылочными розочками. Осколки лениво скользили сквозь уже мертвое тело.

«Носи меня», – сказал голос.

Будто рой мух, саранчи и мошек заполнил пустоту внутри Петра. Проник в него целиком и нашел гнездо подходящим для очередной стадии перерождения.

«Мой мальчик».

Петр щелкнул зубами. Освежеванный труп Гонщика упал на груду хлама, и его накрыли осколки и маски. Стукнули о цемент ящики. Натянулись цепи. Монстр обвис, скукоживаясь так же стремительно, как увеличился. Ссыхалась и затвердевала, облепляя кости, шкура, испарялся жир, скручивались мышцы. Сгусток мрака покинул отверстие во лбу. Опустилась удерживаемая сухожилиями челюсть. Язык лежал в ней лепестком солонины. Меньше чем за минуту некогда бывшее женским тело обратилось в иссушенную мумию вроде той, которую сумасшедшие старики хоронят под липами в саду дяди Томаша. Болотная мумия, неодушевленная вещь, болтающаяся на цепях.

Одна история заканчивалась. Начиналась другая. Холодный душ смывал кровь и мозги, свежая одежда, найденная в административном кабинете, согревала кожу. Ритуальный нож эскимосов перерезал глазной нерв. Пахло средством для розжига костра. Чиркала спичка. Человек шагал налегке вдоль ручья, окутанный туманом, а за ним пылал, рассыпая искры и вздымая к тучам столбы дыма, прогорал, кремируя шесть трупов и доверяя огню древние тайны, постоялый двор.

Оно добралось до Праги на попутках к рассвету, оставляя в кабинах грузовиков частички себя – Господний хлеб, пушистую плесень. Водители жалели, что подобрали этого молчаливого, странно пахнущего мужчину с тряпицей, на пиратский манер прикрывающей правый глаз. Лишившее свой сосуд глаза, оно не чувствовало боли. Только триумф. Снова.

Небо серело над шпилями Тынского храма. Очень скоро Староместскую площадь заполонят толпы туристов, защелкают фотоаппараты и камеры мобильников, снимая астрономические часы, заблагоухает свинина и запенится пиво в дорогущих ресторанах. Но пока только машина мусорщиков огибала памятник сожженного проповедника, уборщики плелись, чтобы ликвидировать последствия ночных возлияний, да молодожены позировали при полном параде у собора святого Микулаша: пришли пораньше на фотоссесию, чтобы избежать столпотворения.

Существо подняло к собору единственный глаз физической оболочки и заставило губы своего носителя растянуться в ухмылке. С этого момента тело будет разрушаться, как все предыдущие тела, но существо не задерживалось надолго в полых домах. То, что улыбалось барочному собору, родилось на севере, в снегах, в заледеневших останках оленей. Во мраке, давным-давно. Оно требовало поклонения, жаждало скорее основать новый культ. Оно вспоминало, как нищие приходили на близлежащий Угольный рынок, где притворяющиеся благотворителями слуги существа насыпали прямо в подставленные ладони горячую вермишель, приправленную плесенью. Как монахи лакали кровь, растекающуюся по каменным кельям. Как цирковой великан ослеплял себя. Как эскимосы приносили жертвы, чтобы задобрить Ачкийини – так они величали Лихо.