Книга DARKER. Твари и хвори, страница 156 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

— Слабый… слабый белый. А если музыкант хочет уйти, ему отрубают руку. Так он не сможет играть в чужом бэнде.

Ее движения стали резче, и боль в затылке вдруг спряталась.

Он запрокинул голову. Под самым потолком была выцарапана надпись. Кириллицей.

«прости нас всех»

Он закричал.

— А Джуд, он кто такой? – спросил Петр.

Ему стало страшно. Только что она была так близка, и вдруг ритм барабанов стих. Он пытался ловить его, впился губами в ее живот, кусал ляжки, лез глубже, но ритм уходил, и густая липкая ночь вокруг отступала. Тогда он сжал ее сильно, так, что она вскрикнула от боли. Потом захохотала, обнажая красную глотку и белоснежные острые зубы.

— Никто.

Он проснулся, сбросил с себя ногу Кондо, казавшуюся почему-то неимоверно тяжелой, прошлепал босыми ногами до открытого окна. Тропическая ночь гудела, как линия электричества. В голове пульсировало.

Скрипнула дверь, на пороге возник четко очерченный силуэт – поблескивающие погоны и портупея, низкая тулья полевой фуражки.

— Разрешите?

Петр сглотнул, оглянулся на распахнутую кровать – Кондо бесстыже вытянулась на простыне. Спала.

Рыбников, не дожидаясь приглашения, вошел, сел на скрипучий стул, сам при этом скрипнул сапогами, повертел в руках пустую бутылку из-под рома.

— Представляешь, первым делом они украли мой инструмент.

— Угу, – кивнул Петр. Его немного штормило от нереальности происходящего.

Помолчали. Ночь в раскрытом окне тоже замерла, прислушиваясь.

— Первый год – он хуже всего, знаешь. – Рыбников зевнул и клацнул зубами, закрывая рот. – Ты злишься, ненавидишь, кусаешься и цепляешься за жизнь, как будто у тебя еще есть шанс все исправить. А потом понимаешь. Все понимаешь. Плачешь. Скулишь. Как псина. Это твоя новая жизнь. Она вот такая. Даже в чем-то интересная. Бабу себе заводишь. Экзотическую. А своих надо избегать – они просто утянут тебя на дно. Росинант не вывезет двоих. Ха-ха.

— Боливар, – поправил Петр. Голос не слушался.

— Пусть будет Боливар, – кивнул Рыбников. В темноте белки его глаз светились голубым. – Кстати, там в Боливии много наших. Я вот все думал, не податься ли туда. Повоевать… Вешать хочется, Петенька. Вешать…

Рыбников улыбнулся во все зубы и стал расстегивать китель. Рванул белую исподнюю рубаху. Посреди голой груди зиял широкий разрез. Пахну́ло сырой землей и кровью.

— Твари. Успели уже. – Рыбников стряхнул червей и сунул два пальца в дырку. Глубоко сунул. – Где мое сердце, Петруша?

— Не могу знать, господин штабс-капитан.

Перед глазами пронесся пегий тощий пес с зажатой в зубах добычей, счастливо урчащий.

— Сам убил, сам вырезал и не уберег! – резко хлопнул ладонью по столу Рыбников.

Кондо подняла голову:

— Что случилось?

— Ничего, – ответил Петр, глядя на залитую лунным светом комнату, на пустой стул.

Боль, упрятанная поглубже в черепную коробку, вдруг снова выскочила, ударила так, что он повалился на пол. На досках под стулом лежали комочки земли и несколько белых извивающихся червей.

— Я должен найти того, кто его убил. Сведи меня с Джудом.

Он попросил об этом Кондо к вечеру следующего дня, уже одурев от ее тела и жары. Еще этот проклятый ром. «Чаю, черного чаю с сахаром бы! И с лимоном», – подумал Петр и повторил:

— Сведи меня с Джудом.

— Ты этого не хочешь.

— Хочу.