Книга DARKER. Твари и хвори, страница 162 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

— Плохо дело, – дружелюбно сказал Петр и спрятал револьвер за пояс.

Старик отвернулся.

Музыка слилась с людским воем. Остался только ритм. Небо разорвала молния. Грянул гром, и на людей, на землю, на склепы рухнул ливень.

Толпа схлынула. В сочной грязи осталось лежать вывернутое тело. Кондо. Из вспышки молнии к ней шагнула длинная фигура в фиолетовом костюме, схватила девушку за волосы и потащила по пузырящейся жиже.

Петр побежал наперерез, поскользнулся и нырнул лицом в грязь. Гром вышиб из него остатки сил, и он остался лежать, прибитый к земле тяжелым ливнем.

Он сел в хлюпающей луже. Над головой висела бездомная луна – круглая и вогнутая, как суповая тарелка.

Кто-то кашлянул.

На могильной плите сидел Рыбников. Поблескивали погоны и кокарда на фуражке. Он поигрывал смычком, как срезанным прутиком.

— Ну-с, так и не нашел моего убийцу, Петруша?

Петр поднялся. Мокрый костюм прилип к телу.

— Нет, – хрипло ответил он, нащупывая револьвер.

Можно ли убить мертвеца во второй раз?

— Умирать хорошо, – словно прочитал его мысли Рыбников. – В смерти преуспеть всегда легче.

— Да уж.

— Знаешь, я тут думал, что последнее время жил какой-то временной жизнью. Она вроде бы и моя – это же я встаю утром, люблю, напиваюсь, играю на скрипке. А вроде бы и не моя. Просто не моя. Живешь среди людей. И все равно один. На свету… – Рыбников обвел рукой сияющее кладбище. – Но все время в тени. Как так?

— Это ностальгия.

Петр передумал доставать револьвер. Он просто стоял и смотрел на силуэт, восседающий на склепе, на фоне распахнутого звездного неба.

— Это тоска, – кивнул Рыбников. – В этом, думается мне, кроется какая-то особая поэтичность, поэтичность русской души, – мы обожествляем то, чего нет, никогда не было и никогда не будет. И придумываем, о чем горевать. Наш потерянный рай – это сон. И лучше всего у нас получается спать. Или мечтать.

Рыбников соорудил из темноты скрипку и приложился к ней смычком.

Знакомая мелодия обрушилась на Петра. Боль в его голове лопнула, как гнойный нарыв, выплеснулась, и что-то теплое потекло из ушей. Петр потрогал, посмотрел на измазанные пальцы. Кровь.

Впереди заколыхались огни. Сюда шли и несли с собой факелы.

Петр огляделся. Рыбникова, конечно же, нигде не было. А был развороченный склеп, вывернутая могила.

Он побежал, петляя в лабиринте склепов, постоянно оскальзываясь, падая, цепляясь за теплые могильные плиты.

Склепы быстро кончились, и началось старое кладбище с одинокими лепестками надгробий, растущих вкривь и вкось.

Факелы приближались. Сзади, справа, слева. И вместе с факелами надвигался ритм – совершенный ритм. Ритм достигал до самого нутра и заставлял живот съеживаться в снежный ком. Ритм – зверь.

Петр бежал, стараясь не попасть в какую-нибудь из разверзшихся ям. Землю после ливня размыло, и из ям, ямок, канав, дыр выглядывали уголки гробов.

Но ритм догнал его и бросил в ближайшую яму. Он рухнул, упершись лицом в мягкий бесформенный мешок. Полез вверх, но сполз обратно.

Ритм звучал уже совсем рядом. И мутное пение десятков глоток. Тогда Петр замер. Затих. И это помогло ему нащупать под ногами что-то твердое. На что можно было встать.

Его взгляду предстала поляна – коричневая мокрая земля, факелы, перекошенные лица, извивающиеся тени. Трепыхался на веревке петух. Бил барабан.