Книга DARKER. Твари и хвори, страница 169 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

Гугл выдал номер. «+61» и еще десять цифр. Десять! Она опять взялась за телефон. Гладкий корпус айфона выскользнул из вспотевших рук, ударился о линолеум где-то внизу. Марина Константиновна наклонилась, подняла трубку, выпрямилась вновь и вбила номер. Плевать, что у нее английский уровня начальной школы. Она знает адрес. Она своей рукой его писала на открытках и посылках с белорусскими конфетами. Она сумеет его продиктовать, и все будет хорошо, потому что там, на месте, кто-то появится, кто-то сделает все, чего не может сделать она.

Марина Константиновна прижала трубку к уху. Пошли гудки. Она метнула курсор мышки к красному крестику в углу экрана.

— Мама?

Она вскрикнула. Щелкнула. Браузер закрылся. В ухе все еще пели гудки.

С экрана пялился Коля.

Лицо чистое, лоснящееся, свежее.

Угол за плечом посветлел.

Нормальная комната. Здоровый сын. Только последний, отстающий черный хвостик скользнул в ноздрю.

В ушах зазвучала гладкая английская речь:

— You have reached Australian Federal Police…

— Мама, положи трубку! – весело сказали сыновьи губы.

Марина Константиновна сбросила звонок.

Коля поднял кружку. Весело улыбался пузатый Блюи. Улыбнулся и Коля. До ушей. Сын отпил дымящегося чаю и даже не поморщился. Он поставил кружку обратно на стол и с интересом осмотрел собственные пальцы. Согнул. Разогнул. Поднял на мать глаза. В них отражался экран компьютера. Дрогнула щека: будто под ней что-то провернулось.

— Скоро увидимся, мама! – довольно проговорил он. – Скоро увидимся. Я так скучаю по Женечке, мама. Я хочу потрогать ее лицо. Здесь слишком много солнца, мама, слишком, слишком много. До скорой встречи. Скор-рой! Рой! Гудбай!

Звонок завершился.

Марина Константиновна, до боли в пальцах вцепившись в край стола, бездумно шарила взглядом по рабочему столу компьютера. Глаза неизменно возвращались к нижнему правому уголку. Семнадцатое декабря. До долгожданного приезда Коли оставалась неделя.

Где-то за окном кричали, катаясь с горки, дети.

Первого января 1980-го, через час после боя курантов, за праздничным столом схватилась за сердце, обмякла в инвалидном кресле и умерла Анна Петровна Кочубей. Ее смерть стала той самой трагической точкой, которая разделила события в коммуналке на Колокольной на «до» и «после».

Керзон знал покойную с тех пор, как ее, пятнадцатилетнюю сорвиголову и акселератку, еще звали Анютой и журили за взбалмошность и своенравие. Знал и когда звали уже Аннушкой, а попрекать стало некому, потому что родня, успевшая эмигрировать, читать нотации и реприманды больше не могла, а не успевшая – тем паче, поскольку пошла под расстрел. Знал и когда начались война и блокада, а Аннушка превратилась в Анну Петровну. И когда по окончании войны имя из обращения выпало, и потом, когда выпало отчество. В первый день нового, 1980 года Керзон вот уже три четверти века как знал свою ровесницу, умершую в инвалидной коляске за праздничным столом бабу Нюру.

— Большое гор-р-ре, господа, – сказал Керзон, когда бабы Нюры не стало. – Гор-р-ре.

Сам Керзон помирать пока не собирался, потому что был попугаем породы амазон, а значит, мог протянуть еще лет эдак полста. А знал он покойницу потому, что его вместе с черепахой по имени Чемберлен Анюте на пятнадцатый день рождения подарили. Оба подарка символизировали долголетие, но Чемберлену долголетия не досталось, потому что в 1942-м из него сварили черепаховый суп. Керзон, несмотря на сомнительную съедобность, на очереди в суп стоял следующим, но его Анне Петровне удалось отстоять.