Книга DARKER. Твари и хвори, страница 170 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

Единоличной собственностью бабы Нюры Керзон быть перестал в середине семидесятых, когда та обезножела и пересела из старинного, вычурного, жутко обшарпанного кресла в новехонькое инвалидное. Когда это случилось, Керзон стал принадлежать обитателям всех тринадцати коммунальных каморок. По очереди. Каждую комнатенку клетка с Керзоном украшала ровно неделю, а по воскресеньям откочевывала в следующую на манер переходящего красного знамени. Таким образом, в каждой коммунальной ячейке попугай гостил четыре семидневки в году.

Был Керзон говорящим, но не болтуном из анекдотов про попугаев, извергающих из себя всякую ересь. Напротив, был Керзон, можно сказать, молчуном. Правда, фразы «Здр-р-равствуйте, судар-р-рь», «Добр-р-рой ночи, судар-р-рыня» и «Как поживаете, господа?» он заучил, еще когда был юн и памятлив, а потому проговаривал их частенько, обращаясь к любому и каждому. С годами, однако, память стала слабеть, новые фразы умещались в нее с трудом и адресовались обитателям коммуналки в индивидуальном порядке – каждому своя. Отбывая из очередной комнатенки в следующую, Керзон индивидуальные фразы тотчас забывал и выуживал на их место из задворок памяти те, что позабыл прежде. Возможно, конечно, мыслительный процесс протекал в голове Керзона и как-то иначе, но в точности этого не знал никто, потому что никаких орнитологов в коммуналке на Колокольной отродясь не водилось.

Комнаты жильцов номеров не имели, но делились на левые и правые сообразно расположению входной двери в стене общего коридора. В первой левой проживал долговязый, плешивый и вечно небритый журналист-неудачник Васечка. Он строчил передовицы для периодики средней руки и патриотические стихи для любой газетенки, что не побрезгует их напечатать. Сам Васечка стихи брезговал даже сочинять, но делать это ему приходилось, чтобы не околеть с голодухи. Для вдохновения на стене у Васечки висел десяток портретов в рамках. Все вместе они назывались «политбюро» и «мудаки».

— Мазуров, Устинов, Демичев, – расшифровал Керзону последнее словцо Васечка. – Андропов, Катушев… И остальные-прочие. Анекдот такой, жаль, не я сочинил.

Особым вниманием пользовался портрет, который был вдвое больше остальных по размеру и висел на крюке отдельно. Ему Васечка посвящал особые стихи, тайные, и декламировал их только попугаю и никому больше:

Для Васечки Керзон хранил в памяти индивидуальную фразу «Бр-р-режнев пидар-р-рас», каковую и проговаривал всякий раз, когда поступал новый стишок.

Во второй слева обитала вдовая попадья Евдокия Ниловна, большой души человек. Была она сухонькой, седенькой, востроносенькой и глазастенькой. А еще аккуратной до педантичности и донельзя доброй. Неделю, что Керзон, отбыв от Васечки, гостил у нее, на корм Евдокия Ниловна не скупилась, а клетку чистила пять раз на дню.

— Христос воскрес, Керзончик, пташка Божия, – говорила Евдокия Ниловна по воскресеньям перед тем, как передать птицу дальше по часовой стрелке.

Ответную фразу Керзон заучил еще при жизни отца Елизария, иерея при уцелевшей от большевистского произвола Тихвинской церкви на Лиговке: