Книга DARKER. Твари и хвори, страница 171 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

— Воистину воскр-р-рес.

— Ах ты, моя умница. На вот тебе кунжутика на дорожку.

Дорожка от второй левой до третьей имела длину четыре шага. Была третья не сама по себе, а сдвоена с четвертой, поэтому у их обитателей Керзон гостил две недели подряд. Всего обитателей насчитывалось семь душ. В третьей проживали инженер Фима Буберман, медсестра Фира Буберман и кот Мордехай. В четвертой – Фимин с Фирой приплод: Соня, Броня, Яша и Аркаша. С Мордехаем Керзон враждовал, с остальными приятельствовал. Фима считал, что рано или поздно кот попугая сожрет. Фира думала ровно наоборот. Приплод – сегодня так, завтра эдак.

— Ехать надо, – напоминал Керзон Фиме с Фирой. – Тушкой или чучелом, но ехать надо.

Эту сложную фразу он заучил на удивление легко. Возможно, оттого, что, выщелкивая ее из себя, не приходилось грассировать.

— Куда нам ехать?.. – вздыхал в ответ Фима. – Кому мы там нужны?

— Скажи «тухес», Керзон, – просил малолетний вундеркинд Яша, когда клетку переносили из родительской комнаты в детскую. – Ну, скажи! Ту-хес!

Тухес по-еврейски означало «жопа». Керзону словечко далось нелегко, впервые он проговорил его, когда Яша уже пошел в школу:

— Тухес.

— Теперь скажи «поц».

Поц означало «хуй». Заучивать это слово Керзон отказался. Возможно, потому, что ему с лихвой хватало и русского мата, на котором изъяснялся следующий по часовой, здоровенный и чернявый Коля Матрос. Правда, матросом он последний раз был лет двадцать назад, пока еще не бросил якорь в гастрономе на Васильевском, грузчиком. У Коли, по его словам, была душа-тельняшка блядь нахуй нараспашку, а пил он все, что под киль подворачивалось, включая тройной одеколон.

— Ебнем, Керзуха? – неизменно предлагал душа-тельняшка Коля, когда Керзон откочевывал от Буберманов к нему.

Ответная фраза шлифовалась годами, пока не приобрела окончательное звучание:

— Я в завязке нахер-р-р.

— Хуево, – сочувствовал Матрос и выпивал один.

В шестой левой жил Витя Амбал. Он был спортсмен и поперек себя шире. Тягал штангу. Не курил. Не пил. Не матерился. Не водил баб. День напролет крутил Высоцкого.

«А я так долго шел до пьедестала, что вмятины в помосте протоптал… – хрипел из дышащего на ладан бобинного магнитофона Владимир Семенович. – Удар, удар, еще удар, опять удар и вот: Борис Буткеев, Краснодар, готовит апперкот».

В честь прибытия пернатого гостя спортивный репертуар менялся на сказочный: «Послушайте, все, ого-го, эге-гей, меня, попугая, пирата морей!»

Умей Керзон плакать, он мог бы и прослезиться.

— Штанга, пер-р-регр-р-руженная штанга, – выщелкивал из себя Керзон заученную под Высоцкого фразу.

Витя Амбал от признательности таял. Владимир Семенович исполнял «Песню попугая-пирата» на бис. «Турецкий паша нож сломал пополам, когда я сказал ему: „Паша, салам!“ И просто кондрашка хватила пашу, когда он узнал, что еще я пишу. Танцую, пою и пляшу».

В седьмой левой бедовал еще один Буберман – тщедушный, тихий и болезненный Михаил Иосифович. Фиме он приходится дальней родней, то ли троюродным дядькой, то ли другой какой седьмой водой на киселе. Был Михаил Иосифович человеком ученым и преподавал на кафедре марксизма-ленинизма в Университете. Его почему-то остальные жильцы недолюбливали, включая родственника Фиму. Керзон же марксисту-ленинисту, напротив, благоволил.