Книга DARKER. Твари и хвори, страница 241 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

Во дворе меня никто не встретил – ни солнце, ни лето, ни друзья. Кругом звенящая пустота, серые пятиэтажки, ледяная морось, сыплющаяся с грязного неба. И вонь гнилых зубов. Она уже пробралась в мой двор. Времени оставалось все меньше.

Я бежал, прижимая к груди телефон.

В детсаду шестеро деревянных гномов окружили поваленного седьмого.

Кинотеатр обоями покрывали объявления о пропавших детях. Они карабкались под крышу и свисали оттуда грязной бахромой. Лица на фотографиях казались знакомыми. Родными. Я не помнил, где их видел, но знал: каждый из них был мне когда-то другом.

Рыба в парке раскололась на несколько частей, усеяв замусоренное дно фонтана.

Выскочил к школе. По глазам резануло такой болью, что я упал, закрыв лицо. Вместо левой части здания я успел увидеть огромную дыру, которая вела во что-то ослепительно никакое, непредставимое, непонятное, абсолютное ничто. Оно вгрызалось в мозг, ломало его изнутри, и я почти слышал, как лопаются синапсы в попытке осмыслить неосмысляемое…

Я боялся открыть глаза. Но страх никогда не увидеть Лёшу оказался сильнее. А еще я жаждал, чтобы папа снова назвал меня замечательным.

Хитро извернувшись так, чтобы [undefined] оказалась у меня за спиной, я поднялся на ноги и пошел, не оглядываясь.

Боль ворочалась за глазными яблоками, кромсала что-то в голове, но и придавала сил. Заставляла ускоряться. Идти сквозь сломанный, фрагментарный, никогда и не бывший цельным мир.

Под ногами хрустел черный лед. Морось и ветер усилились, били по лицу, все норовили сорвать с головы взятую по совету папы шапку, толкали в грудь вонью и холодом. Казалось, вот-вот упаду. На ум вдруг пришли слова: «Нет никого, [undefined], никогда». Вроде бы часть стихотворения, которое мы учили в школе. В ритме полузабытого стишка я шел мимо ободранных до голой геометрии пятиэтажек. Ни трещин на фасаде, ни голубиного дерьма на карнизах, только идеально гладкий материал без текстуры, прикидывающийся бетоном. Я старался не смотреть в их пустые окна, ведь мог поклясться: в каждом виднеется маленький силуэт того, кто раньше был мне другом. Утыкался взглядом в кусачую поземку, в обрывки объявлений, кричащих «Помогите найти!» и «Пропал…», и шел дальше, пока запах не стал невыносимым. Стоило поднять глаза, и передо мной выросла стоматология.

Здание исказилось. В него впивались переплетения ржавых коммуникаций, истекающих влагой, а в небо вздымались шпили фабричных труб. Между стыками стен, тут и там прорастали деревья: сосны, дубы, клены. Некоторые росли параллельно земле. Редкие окна заросли мутными стеклоблоками, а створки окон хлопали на ветру. Увидел я и проплешины [undefined], того жуткого отсутствия, от взгляда на которое болела голова.

Громадное здание не просто взяло меня в кольцо, а стало куполом, закрыло небо и просочилось мне под ноги бетонной крошкой и битым кафелем.

В центре чернел огромный зев, похожий на пасть старика с пеньками гнилых зубов. Пасть, сожравшая Лёшу.

Пробудился смартфон.

— Иди. Лёша там, – сказал папа.

— А Янка с Витьком?

— И они тоже.

Путей к отступлению не оставалось. Я двинул к переулку Гнилых Зубов. Вернее, в зев того, чем он оказался на самом деле. И вдруг запоздало понял, что не взял ни соли, ни железа, ни фонарика. Я был безоружен.