Книга DARKER. Твари и хвори, страница 257 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

— Ты была лучшей девочкой на земле, – ответил Глеб.

После похорон они стали видеться. Сперва изредка, потом все чаще. Вскоре стали жить вместе, а потом и вовсе ни с того ни с сего поженились. И не было в тот день людей счастливее Анны Леонидовны, мамы Глеба, и бухгалтерши Тани.

Мама на свадьбе сказала тост про отца, который смотрит на все это с неба и наверняка опять играет на гитаре про конец лета (он и тогда, в последний день их дачного отдыха, все понял – поэтому и спел эту песню), и гости плакали, смеялись, кричали, как им горько, и поздравляли молодых.

И жили молодые, как им и пожелали: весело и счастливо. И хотя Майя иногда вспоминала Анжелу Муравейник и устраивала саркастический взлом мозга, а Глеб притворялся, что ведется, все у них было как в сказке.

А потом, в дождливый осенний день, они повстречали на улице сумасшедшую Наташу – и все пошло прахом.

Б

Знакомое лицо Глеб заметил издалека и обрадовался. Начал сигнально сжимать-разжимать ладошку Майи.

— Ты чего? – спросила она.

— Там Наташа! – сказал Глеб с восторгом. – Слушай, я так рад, что она еще жива!

Майя приподняла бровь, и Глеб пустился в объяснения:

— У нас, ну, в родительском доме, жила безобидная городская сумасшедшая. Наташа. Не знаю, сколько ей было лет, но выглядела она всегда такой крупной, мощной. Но совершенно, знаешь, безобидная. Ходила, крутила в руке шарики, что-то болтала себе под нос такое, полупонятное. Она узнала, например, откуда-то что мой отец – врач. Мы шли с ним как-то, она поздоровалась, мы тоже. Чуть отошли – и слышим, как она бормочет: «Доктор, это доктор, доктор, это хороший доктор…»

Припустил дождь, и Майя достала из сумки свой разноцветный зонтик. Глеб продолжал:

— Она была, в общем, автономная, но не бездомная, конечно. В первом подъезде жила с родителями – нестарыми еще людьми, они к ней очень нежно относились. Да и мы всем двором Наташу любили. И вот как-то уроды с новостроек ее зажали в подъезде. Заставляли снимать трусы, фиг его знает, что они там еще делали, снимали на телефоны.

— Жесть.

— Ну, мы и озверели, собрались всеми пацанами, подтянули кого могли, Наташин батя с нами пошел. Кто-то предложил в милицию идти – не девяностые же; но даже старухи говорили, что такое прощать нельзя. И мы пошли. Нет, не потому, что она с нашего двора. Она нормальная была, добрая… Вот и пошли. В общем, мы всех там размотали.

— А дальше? – спросила заинтересованно Майя. – Следом размотали вас самих? Так это тогда происходило?

— Да ну. Это ж не девяностые. Кто-то заяву из тех, новостроечных, написал. Но у нас во дворе жил мужик – полковник внутренних войск. Его сын с толпой тогда ходил на драку. Ну и как-то там все миром порешали. Пригрозили, может, новостроечным сроками за износ, уже не помню… В общем, я от родителей съехал и Наташу с тех пор очень долго не видел. А тут смотри-ка, вон она, с мамой идет. Как же я рад, что она еще жива!

Навстречу им действительно ковыляла старушка в сером плаще, и под руку с ней шла высокая Наташа.

Лицо у Наташи было такое, каким дети рисуют солнышко, – румяное и улыбчивое. Все в нем казалось совершенно круглым: глаза, нос, щеки. Наташу словно врисовал в этот серый осенний пейзаж озорник-карикатурист.

— Здравствуйте, – сказал Глеб Наташиной маме. И добавил: – Привет, Наташ.