Книга DARKER. Твари и хвори, страница 32 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

А я стоял, слушал и не мог сказать ни слова.

Остаток вечера я помнил плохо. Патлач из компании Тимура раздобыл «Я́гу», мы пили и орали, пытались скатываться с рампы и сдирали ладони. Я блевал в траву, пел песни с малознакомыми людьми, курил дешевые сигареты и пытался осознать, что катаюсь на рампе, почти возведенной моим отцом. Шершавое дерево впивалось в руки занозами, но я не чувствовал боли. Я чувствовал лишь бесконечную грусть, помноженную на гордость за человека, которого не видел никогда в жизни.

Когда расходились, Тимур отозвал меня и полупьяно сказал:

— На ГСД пригоняйте. Двадцать первого июня. Вы вроде нормальные типы. Нас немного, но прокатимся по городу в честь общего дела.

— Гээсдэ? – икнул я.

— Братан, ну ты как… Как позер, ёп. «Гоу скейтбординг дэй» же. Короче, давай, ждем вас.

И он ушел вперед, а я стоял у недостроенной рампы, гладя ее неровную поверхность, и представлял, что отцовская ладонь соприкасается с моей с другой стороны.

Дома мама устроила мне взбучку. Я завалился в квартиру под ночь, пьяным, со скейтом в руке, и она сразу накинулась на меня с руганью и криками. Я же демонстративно выставил доску вперед – смотри, в кого пошел твой сын! – и победно ухмыльнулся.

Мама же сразу затихла, съежилась, вздохнула.

— Марш в свою комнату! – бросила она и скрылась на кухне.

Я прошел к себе, поставил деку на пол, завалился на кровать. Мутило, «вертолеты» мешали уснуть. Вспомнилось, что, когда я забрался на рампу впервые, тени – те самые тени, которые не отпускали меня, как только я вставал на скейт, – будто зашевелились, заерзали, обрадовались.

Я решительно ничего не понимал.

Затошнило. Я пошел в туалет, вставил два пальца в рот, проблевался. В голове стало чуть яснее. Тогда я помыл руки и пошел на кухню.

Мама сидела за столом, заплаканная, и курила, сбрасывая пепел в чашку с цветочками. Сквозило из приоткрытой форточки. Я молча сел рядом.

— Я же не хотела, чтоб ты тоже так, я же…

Она всхлипнула, затем махнула рукой, затянулась вновь.

— Что случилось с папой, мам? – тихо спросил я. – Объясни. Пожалуйста.

И тогда она, вздохнув, рассказала.

С отцом мама познакомилась, когда пошла на местную дискотеку. Тот, по ее словам, появился из ниоткуда, сразу позвал ее на танец, и все закрутилось как-то само собой. Отец был немного странным, но сначала мама не придавала этому значения. Он мечтал прославиться, зафиксировать себя в истории, «накрыть весь город своей крутостью».

— Ведь наша жизнь – это же про момент, понимаешь? – говорил папа, гуляя с мамой по набережной. – И тебя запомнят за один-единственный момент, за кадр фотопленки – и именно поэтому в этом кадре нужно оказаться верхом, покорять воздух, не умея летать, подчинить себе скорость, адреналин, изящество.

Мама не понимала, но слушала. Спустя неделю они уже начали встречаться: отец учил ее кататься на доске, знакомил со своими немногочисленными друзьями – «все сплошь инфантилы и торчки», – но вместе с тем любил ее искренне, по-настоящему.

Так прошло несколько месяцев.

— А потом я стала замечать, что для него вся жизнь и вправду один момент. Будто живет на скоростях, недоступных мне. И тогда он… – Мама шумно сглотнула. – Убил человека.

В то время на улицах уже сновали «братки». Отец зацепился с одним из них языком, тот быканул, и, когда все закончилось, от быканувшего не осталось почти ничего. Отец раскроил ему череп скейтом и вдалбливал доску в остатки головы, пока кто-то из прохожих не закричал и не вызвал милицию.