Онлайн книга «DARKER. Твари и хвори»
|
Вот привезли мешки, открыли их, и покатились по площади головы гренадеров. Все головы как на подбор – круглые, словно репа, и усатые. Жену земельного чиновника забили палками на узкой улочке, почти на виду у всех – муж опознал ее по медальону. А театр, театр играл разнообразием. Экзотика и высокая оплата приманили фокусников, жонглеров, куплетистов и даже комедиантов из «Комеди Франсез». Ярмарочные таланты и короли подмостков со всей Франции, Голландии, Италии. Прошке театр нравился. Мамка, крепкая рязанская крестьянка, обстирывала театральную труппу, да и вообще вела хозяйство, став в итоге кем-то вроде экономки при Петре Николаиче, а потом вдруг сгорела в аду лихоманки. Но Петр Николаич сироту не бросил. К делу приладил. Считай, весь быт теперь на Прошке. Он все умеет – одежду зашить, каблук приделать, кашу или щи приготовить, декорации колотить. Только к театральному делу оказался неспособен. Потому как нем с рождения. Слышит хорошо, даже заковыристые хранцузские слова разумеет, но изъясняться не может – одно мычание. А как Прошка в Париже увидал на рынке пантомиму – аж встрепенулся. И без языка можно театр делать! За рукав Петра Николаича хвать! А тот ему: «Отцепись, Прошка». Так что не получается пока с театром. С казнями как-то лучше. Очень уж увлекательно смотреть. Что-то в этом есть ненастоящее – истинно представление! Не может же так быть: человек – вот он есть, Божье творение, ходит, ест, спит, другое всякое, а потом – бух-бах-вжик, и нету его. Одна оболочка, как театральный костюм брошенная. Подбирай, переодевайся. Вот бы так научиться натягивать на себя чужую личину. Прошка, пока улочками пыльными брел, даже размечтался. Перво дело мастера Петра Николаича бы шкурку натянуть. Важным таким пройтись, и все к тебе прислушиваются, все перед тобой на цырлах бегают. Особенно Софи. Та не только бегает, все в койку норовит. Маленькая, глазастая, угловатая, а столько огня в ней. Видал Прошка всяких дам, и голыми видал, грудастых и жопастых, да вот только от Софи у него все трепетало. Жаль, Прошке ничего не перепадет – сиди в углу, слюну пуская. А вот если бы… Впереди орали и толпились. Прошка протолкнулся сквозь потные тела. Он юркий, умело пролез. Ишь ты – опять мамлюки кого-то прирезали. Зубы скалятся, а на белом лице кровь загустела, пылью напиталась, черной стала. Бабу зарезали. Кажись, видал ее Прошка раньше. Много этой шелупони по кабакам солдатским вьется. Присел Прошка на корточки, взял в руки прядь желтых волос, пустил между пальцами. Какой-то солдат замахнулся на него прикладом. Прошка резво нырнул обратно в толпу, а вынырнул – ищи его. Прядка только в руке осталась. В карман спрятал. А на другой улочке – два жонглера. Рожи белилами извозюканы. На этих Прошка навидался уже, дальше пошел, локон на палец наматывает. Тут маркитантки собачатся – тоже интересно. Остановился послушать, а его из переулка за плечо – цап! «Мамлюки!» – первая мысль. Прошка замычал, у нехристей, кто-то ему сказал, не принято убогих обижать. Обернулся, обмер. Прямо перед ним стоял диявол в собственном обличии. Черный, рогатый, во рту угли полыхают. Пальцами так сжал, что не вырвешься, а через пальцы холод до самого живота пробирает, а на самих пальцах когти. — О-хо-хо-хо-хо! – захохотал диявол и сунул Прошке в руки картонную карточку. |