Книга Искатель, страница 20 – Джеймс Смайт

В руководстве сказано, что в экстремальной ситуации мне следует сбросить весь лишний груз. Я, надежно изолировав главный корпус от кормы, открываю наружный кормовой люк, и запасы продовольствия, наружные скафандры, кислородные баллоны вытягивает наружу. Гораздо быстрее, чем мне представлялось, я и моргнуть не успел. Закрыв люк, я читаю следующий пункт. Прежде всего удостовериться, что остальная команда надежно защищена стазисом. (Ха! Эмми глядит на меня сквозь стекло, целая и невредимая, надежно укутанная.) Далее – приготовить стазис-койку для себя и ввести следующие инструкции.

Я набираю на компьютере сложный ряд чисел. Удостовериться, что все закреплено – люки, двери, стазис-койки, – и нажать клавишу «Ввод». Внимание! С нажатием клавиши начнется отсчет, а с его окончанием двигатели выйдут на Максимальную Мощность. Отсчет продлится тридцать секунд. Я напоследок осматриваю корабль. Для меня здесь ничего нет. Я снова подтягиваюсь в кресло Арлена, глазею на видовой экран. Так все мирно – сколько видит глаз, одна чернота. Я пристегиваюсь и откидываюсь в кресле, чтобы снова включить поле тяготения. Раз уж взялся, я хочу это прочувствовать: не плавать в безвоздушном пространстве. Мне хочется перегрузки. Хочу узнать, как она ощущается. Хочу увидеть и не хочу оставлять резерв батарей, чтобы валяться с переломанными костями и оторваными конечностями – лежать, ожидая смерти, пока не задохнусь без воздуха. Кажется, я проговорил все это вслух, в пустоту. Я думаю.

Сила тяжести наваливается разом, боль от навалившегося веса пробирается в сломанную ногу. Я нажимаю «Ввод», запускаю отсчет. 30, 29, 28. Вся моя жизнь в последние недели подчинялась числам. 27, 26. Я много лет о них не вспоминал, жил словами. 25, 24, 23. А они вдруг оказались важней всего на свете. Отсчет, проценты, сроки – все важно. 20, 19. И сообщение, число на экране. 18, 17, 16. Я умру, так и не узнав, что оно значит. 15, 14. Оно останется для меня неуловимым макгаффином^[2]. 13, 12, 11. И погаснет вместе со всем остальным, 10, а я пойду дальше, если есть куда идти, 9, и никто не узнает, что я не узнал, что это было, 8, просто очередной трофей и, 7, памятный сувенир на чьей-то, 6, полке, и я надеюсь, она, 5, будет по мне скучать, как мне, 4, хотелось бы. Боже, Елена, 3, мне без тебя, 2, так плохо, 1, до боли.

Не могу шевельнуться. Почти ничего не вижу. Как под водой, и я ловлю воздух ртом, но чувствую, как он выворачивается, уходит, не дается мне. Различаю очертания цифр на экране, но это неважно, уже неважно. Всё. Я уставился в окно перед собой, на расходящиеся по пластику трещины (кто-то во мне хотел бы знать, почему они его не испытали) и в космос – вдалеке вдруг что-то есть, чернее космоса, не понимаю, как это. Оно спокойнее всего, что мне видно, – никаких звезд, только пространство чистой, абсолютной ночи, такой черной, что выглядит плотной, будто протяни руку – нащупаешь. Я не свожу с него глаз, пока пластик перед моим носом ломается, как моя нога, и окно вываливается почти целиком. Все звуки глохнут, я чувствую, как натягиваются крепления, прижимающие меня к креслу, как они дергаются. Когда мы оказываемся в черноте пространства, я освобождаюсь и вдруг слышу эту черноту, она здесь, в вакууме, каким-то образом обрела голос, ревет гнусавым задыхающимся ревом, как вихрь, как смерч, но меня выкручивает из корабля и из себя, и здесь, снаружи, в неизведанных людьми глубинах космоса, чудится, что кто-то меня подхватывает, говорит, что все будет хорошо, а я втягиваю последний глоток воздуха, последнего оставшегося в корабле воздуха, и глотаю его, и купаюсь в нем, понимая, что это предсмертный глоток, и жалею об этом, потому что вдруг я поторопился сдаться и Елена не будет мной гордиться, раз я вот так сдался, она ведь всегда называла меня сильным, и я вижу черноту хуже космоса, хуже всего, совершенно черную, и она глотает меня целиком.