Книга Искатель, страница 51 – Джеймс Смайт

Елена делала вид, что гордится, но ее это раздавило.

«Ты правда хочешь лететь?» – спросила она в тот вечер, когда мы легли.

«Должен, – сказал я ей. – Даже если это будет последнее, что я сделаю, все равно я оставлю свой след». Она сразу заснула, отвернувшись от меня, а я взял ноутбук и стал писать.

Космос существует, чтобы давать нам смысл жизни. Мы по природе своей первооткрыватели. Это у нас в крови. Мы возвращаемся во времена, когда не существовало карт и мы разведывали все что могли в поисках лучшего: лучших земель, лучшей пищи, лучшего убежища. Эта линия ведет к кочевникам, к викингам, к римлянам – мы открываем все. Мы открыли Америку и узнали, что она уже открыта; мы обошли весь земной шар и составили карты, показавшие, что нет края, за который можно упасть, нет обрезанного тупым ножом горизонта. Мы отправились на Луну, чтобы доказать, что мы это можем, и достигли ее, как только сумели. Мы взглянули с нее на себя и увидели, что мы именно таковы, как думали: народ, тянущийся за пределы, растягивающий сам себя. Мы открываем и растягиваем свои возможности. Это в нашей природе. Мы принимаем стероиды, чтобы накачать себе тела; мы создаем технику, чтобы стать сильнее. К космосу мы потянулись раньше, чем были готовы. Индийская экспедиция закончилась катастрофой, потому что они были не готовы. Они едва ли превзошли технологию семидесятых, а вообразили, что ее хватит, чтобы быстрее долететь до Луны, остаться на ней дольше, облететь ее по орбите, чтобы показать себя и вернуться. Они ошиблись и поплатились за ошибку. Мы смотрели на них – мы, остальной мир – и понимали, что они ошибаются. Я помню разговоры о них на следующий день в школе и как все были опустошены, но мы с этим справились. А эта экспедиция – прелюдия, пробный шаг, испытательный полет. Мы – те первые люди на плотах, что искали, не зная, есть ли что искать; мы – морские свинки под видом искателей.

Елена пошевелилась, спросила, что я пишу. Я ответил, что письмо, и она, должно быть, снова уснула. Уснула, потому что не было у нее причин подозревать меня во лжи. Я никогда раньше ей не лгал.

То, что сошло за похороны Ванды, – трагедия. Что-то говорит Эмми, потому что мы коллективно решили, что та ее лучше всех знала, и еще потому, что она женщина и де-факто ее лучшая подруга. С Арленом мы утопали в общих фразах, прощаниях и добрых воспоминаниях, потому что он воплощал отцовскую фигуру – бородатый шутник, которого все мы уважали, все смотрели на него снизу вверх. Ванда – дело другое: тихоня, девочка с задней парты, одиночка. Закончив короткую речь – в сущности, повторение того, что Ванда сама нам рассказала про свою семью и чего она ждала от этого полета, – Эмми спрашивает, не хочет ли кто еще что-то сказать. Мы засняли хвалебный некролог Арлену, решив, что его родным будет приятно это увидеть, а с Вандой не потрудились, опасаясь показаться бесчувственными или равнодушными. Эмми умоляюще смотрит на меня, кивает мне, показывая, что мне надо бы сказать, но тот я, что в каюте, ничего не подозревает, не знает, что сделала Ванда и почему она это сделала, не знает, как ей было больно, как одиноко, какой она была потерянной. Я ей сочувствую; жаль, что не сумел ей сказать: «Я понимаю твою боль, потому что я здесь так же одинок. Я так же запутался, тоже попал в ловушку, только мне даже поговорить не с кем. У меня осталась подкладка, и темнота, и непонимание, ужасное, кровоточащее непонимание, где я и что я, и я знаю, что будет, когда вы все один за другим умрете и я останусь один, пока все не кончится второй раз, и я буду смотреть все как в замедленной записи, из-за занавеса, о котором никто даже не подозревает». Тот я ничего не говорит, так что Эмми снова спрашивает, не хочет ли кто. Гай выступает вперед.