Книга Искатель, страница 52 – Джеймс Смайт

«Она погибла как первооткрывательница, – говорит он. – Вдохновляюще, так? Когда на связи с домом нас будут спрашивать, когда станем рассказывать, что произошло, мы все скажем, что она была абсолютно, охренеть как вдохновляющей».

Один Гай – а теперь еще я – знаем, что он лжет, что на самом деле она была просто перепуганной девочкой и думала о себе, что сгорела, как все мы.

Когда подходит время связи с центром – обращения, которое разошлют вокруг всего земного шара, – мы обсуждаем вторую смерть в команде. Сидим у стола, пристегнувшись, и склоняем головы, и объясняем, что это был рутинный выход, каких много по графику, и что-то отказало в скафандре, это с каждым может случиться где угодно и когда угодно. Мы один за другим объясняем, какая она была удивительная девушка, как должны гордиться все, кто ее знал, и ее страна должна гордиться и что ее мать, которая ее пережила и будет ее оплакивать сегодня и всю жизнь, должна безмерно гордиться дочерью.

«Нам всем будет ее не хватать», – говорит тот я.

Эмми плачет. За подкладкой, подглядывая в вентиляционную решетку, плачу и я.

«Бунт», – говорит Эмми Квинн. Они не знают, что я за ними слежу. Что забрасываю в рот таблетки в корабельной подкладке. Я практически часть обстановки – часть механизма. Квинн загнал Эмми в уголок, пока тот я берет интервью у Гая, пытаюсь сделать сюжет, помнится, о нормальности, о цели, о возвращении к тому, что нам предназначено делать. (Гай показывал мне аппаратуру для измерения той аномалии, объяснял, что они делают, а я притворялся, будто слушаю. Я и сейчас ничего не помню, меня это меньше всего интересовало во всей экспедиции.) Квинн отводит Эмми подальше от дверей, ближе к кабине и теснит к столу. Плевать ему на ее личное пространство, и на свое тоже, да она, кажется, тому и рада. Он говорит тихо, чтобы не услышали, склоняется к ней, прижимается. Он не сознает, что я могу сделать то же самое.

«Мы поднимаем бунт, свергаем Гая и разворачиваем эту колымагу к дому».

«И не выполняем задания», – говорит Эмми.

«И не выполняем. Вернемся домой, спасемся».

«Центр может предъявить нам нарушение субординации». – Она так произносит это слово, словно сомневается, уместно ли оно, – скорее вопросительно.

«Не посмеют, – говорит ей Квинн, – потому что мы можем обратиться в газеты и рассказать, что здесь небезопасно, что двое померли, на хрен, а мы хотели домой».

Бранится он с английским акцентом – я раньше не замечал, – и слова режут воздух жестче, чем его обычный растянутый говор.

«А Гай?»

«А что Гай? – Квинн оставляет ее у стола отдыхиваться, а сам идет к панели и что-то печатает. – У нас горючее на 73 % – значит, нам еще не меньше недели здесь с двумя мертвецами, Гаем и Кормаком. – Не знаю, что он этим хочет сказать, чем так плохо быть здесь со мной. – Бунтуем и отправляемся домой».

«Не могу, – говорит Эмми. – Слушай, все наладится».

По голосу судя, она сама себе не верит.

«Они мертвы. – Гай уже не пытается шептать. – Ничего уже не наладится».

Они спят, все четверо, а я нет. Время – то, что здесь сходит за ночь, в корабле темно, две койки заняты, хотя я сделал все что мог – разве что не выскочил наружу и не ухватил Ванду за руку, как супергерой в кино. Я принимаю еще таблетку от боли, потому что много часов не чувствую ноги – толком не чувствую, – и еще глотаю антибиотики – всухую, нагоняю в рот слюны и глотаю, дергая горлом, как индюк, потому что таблетки здоровенные.