Книга Знак леопарда, страница 45 – Татьяна Степанова

— Да, государь мой, широка Россия. Глазом не окинешь. Широка! — сказал расположившийся напротив Александра пожилой господин, расправляя холеную раздвоенную бороду. — Осмелюсь спросить, в столицу едете?

— В столицу.

— Разрешите представиться: Савва Фомич Бессмертнов, купец первой гильдии. Хлебная торговля в Нижнем, Самаре, Астрахани, милости просим.

Красовский назвал себя, добавив, что рад знакомству.

— Вот я и говорю, государь мой, — неторопливо продолжал купец, — едешь, и душа радуется. Хорошее дело — чугунка! Тепло, светло, за окном Россия-матушка. Знай гляди да удивляйся. Я ведь ее, мил человек, всю вдоль и поперек исходил по молодости лет. С хлебными обозами путешествовал. Как шестнадцать стукнуло, так и снарядил меня родитель мой Фома Савельевич в дорогу. Сразу после воли это было. Чего только не насмотрелся я в путешествиях-то этих! И все мало, все будто что-то недоглядел. Шестой уж десяток разменял, сынов вырастил, капитал нажил, а все манит куда-то. Сынам дело передал. Они у меня уважительные, степенные, образование получили. Им и козыри в руки. А мое дело стариковское — спи, Богу молись да смерти жди на покое. Ан нет! Манит меня из дому. Прошлый год на пароходе плавал. Свой пароход у нас, государь мой, волжский, «Бессмертнов и сыновья». А нынче решил по чугунке прокатиться. Заодно и дело справил: ревизию хлебной торговли навел в Одессе да в Николаеве. Спрос, слава богу, большой. В столице, почитай, лет десять уж как не был. Сват у меня там живет. Вот и решил на Козьму и Демьяна к свату на именины пожаловать, а после и домой.

Красовский слушал купца, кивая его словам. За окном вагона мелькали телеграфные столбы, маленькие полустанки и снова тянулись до самого горизонта убранные поля. Он возвращался в Петербург один. Саблин, подав прошение об отпуске, должен был уладить служебные дела и приехать неделей позже. Красовскому до слез было жаль оставлять этот милый его сердцу безалаберный одесский мир, где все напоминало ему детство и юность. Накануне отъезда у него появилось странное предчувствие. Призрак чего-то грозного и недоброго тенью скользнул в его сознании. Адвокат откинул голову на бархатную спинку. Кровь глухо стучала в висках, подчиняясь ритму вагонных колес. Словно перестукивались дальние невидимые барабаны.

Ско-ро бу-дет дождь.

Ско-ро бу-дет гром.

Ско-ро мы умрем!

Дома, на Литейном, его встретил прежний надоевший холостяцкий хаос. На камине в столовой ждал хозяйского ока ворох казенных пакетов, визитных карточек и сусально-парадных приглашений. Одно письмо, правда, резко отличалось от общей массы. «Гад ты последний, Красовский, —писал покинутый в разгар судебной горячки компаньон и друг Боря Алисов. — Все равно от меня не скроешься, даже в своей Одессе! Каникулы себе устроил! А я умирай на процессах. Дудки! Я, дорогуша, второго ноября отбываю с официальным визитом в Париж. Давно мечтал посмотреть старушку Ла Гулю в „Мулен-Руж“. А ты, обормот, работай в поте лица». Далее шла приписка, сделанная сердобольным Борей в припадке великодушия: «А захочешь со мной, обормот, милости прошу. Мой парижский адрес: улица Сен-Лазар, 12. Приезжай, буду ждать. Кстати, дело лесоторговца Перемыкина — в шляпе. Ставь шампанское!»

Следующий после приезда день Красовский посвятил вдумчивой ревизии дел, брошенных на его попечение хитрым Алисовым. Картина была не слишком устрашающей. Борька, как истый джентльмен, не спихнул на плечи друга ничего особенно кляузного и срочного. Итак, судьба дарила ему возможность позабыть на время о необходимости работать ради куска хлеба и заняться делом чести — расследованием убийства Дезирелли.