Книга Перевернутый Бог, страница 2 – Алексей Турбин

Я узнал, что этот стих Юлия Друнина посвятила своему мужу Алексею Каплеру, которого она очень любила. Прошло больше десяти лет со смерти мужа, как Друнина покончила жизнь самоубийством отравившись в 1991 году. Меня очень тронуло интервью про Юлю, которое я прочитал в интернете:

— Это правда, что ее добил распад Советского Союза, крах тех ценностей, которые она считала незыблем и единственно верными? – Ее угнетали неуважение к людям в военной форме, которое демонстрировала новая власть, нищенские пенсии, которые страна выплачивала своим бывшим защитникам, калеки в камуфляже, вынужденные просить подаяние в подземных переходах. Но еще тяжелее она переживала моральное унижение – в то время только ленивый не называл военных убийцами и оккупантами.

Юля, прошедшая почти всю войну санинструктором, дважды тяжело раненная, не могла снести таких оскорблений. Она не была готова жить в новом прагматичном мире, потому что для этого оказалась слишком романтичной. На душе у нее было очень плохо, жизнь казалась беспросветной («БУЛЬВАР ГОРДОНА», № 47 (343) 2011, НОЯБРЬ 22 НОЯБРЯ, 2011).

Думая о Друниной – возникали аналогии с японскими самураями, для которых кодекс чести значил гораздо больше, чем сама жизнь.

Теперь у меня было имя автора стиха, но по большой мере, на первый взгляд, мне это ничего не дало. Мне оставалось только смериться с собственным бессилием перед этим загадочным посланием, но вдруг – я вспомнил, что в Пуще–Водице есть усадьба Каплера, купца миллионера Якова Анатольевича (Нафталийовича) Каплера, который в начале 20–ого века был владельцем киевского магазина одежды, «Московских бань», «Днепровских бань» вместе с купцом Меером–Лейбой Ципенюком и усадьбой в Пуще между 3–ю и 4–ю линиями по улице Гоголевская (Краснофлотская).

Вот теперь то все и стало на свои места: 3 – 4, 9 – это усадьба Якова по адресу краснофлотская 9, которая расположена между 3–ей и 4–той линиями. Я был в предвкушении встречи с неизведанным и загадочным. В свой старый школьный рюкзак я положил фонарик на батарейках, раскладной нож и термос с чаем, чтобы не замерзнуть холодной февральской ночью.

С Контрактовой площади в Пущу–Водицу ходит 12–ый трамвай. На нем, собственно говоря, я и отправился к усадьбе купца. В такое позднее время в трамвае было мало людей, а через окна (с обеих сторон) виднелись заснеженные ветви деревьев в ночном полумраке лесных чащ. Старый чехословацкий трамвай, словно ледокол, пробирался через ледяные чащи, а мороз и холод гуляли по вагону.

Когда я вышел из трамвая, меня встретила пустынная остановка, безлюдная, но освещенная луной улица, бедная, несчастная дворняга возле покосившегося забора ̶ не добавляли мне смелости. В зарослях я увидел прекрасную, но заброшенную усадьбу с изящной башенкой, изысканной деревянной резьбой, побитыми стеклами и облезлой краской.

Пробравшись сквозь сугробы и заросли − я подошел к разбитому окну и присветил фонариком, чтобы разглядеть, что же там внутри. В комнате ничего не было кроме мусора, бутылок, каких–то коробок и оборванных старых обоев. Все указывало на то, что это периодическое убежище для бомжей или наркоманов. Когда я заглядывал в пустоту и мрак заброшенной дачи, то по спине пробегал холодок: любой шорох вызывал настороженность; возникло ощущение, что за мной наблюдают и следят, что со мной играют в странную игру. На всякий случай – я вынул нож и выключил фонарик, чтобы не привлекать лишнего внимание. Я старался осторожно и бесшумно ступать по сугробам и не цепляться за ветки заросших кустарников.