Книга Перевернутый Бог, страница 39 – Алексей Турбин

— Ну, господа, давайте выпьем, – предложил Андрей и стал разливать водку в рюмки.

— Давайте! – поддержал своего товарища Володя.

Друзья стукнулись рюмками. Выпили. Володя стал жевать яблоко. Андрей достал из портсигара папиросу и закурил.

— А не сходить ли нам сегодня на Ямскую?! Что думаете? – предложил товарищам Андрей.

— Можно: все равно времени уйма, – согласился Володя.

Андрей, тем временем, налил полные рюмки водки.

— Ну что, идем? – сказал, хлопая рукой по плечу Павла, Андрей.

— Я вообще-то не любитель таких заведений, – сконфужено ответил Павел.

— И почему же… это противоречит вашей философии?

— Причем тут философия… Просто какой в этом смысл?

— Ну а какой смысл в табаке или тульском прянике? – с усмешкой сказал Андрей.

— В этом споре, господа, нет смысла. Так что, Паша, идем? Спросил Володя.

— Если вы так настаиваете, то тогда сходим, – ответил Павел.

— Славно! Тогда допиваем водку и в путь! – подытожил Андрей.

Пьяные друзья вышли из трактира и закурили папиросы. На улице было прохладно, но водка согревала, что даже в расстёгнутой тужурке было жарко.

— Надобно сперва на кладбище! – заметил Володя.

— Да успокойтесь, коллега, вот этот платок, – Андрей достал из кармана алый платок, – нужно будет его повязать на мраморное надгробие. Держи, Павел.

— На любое надгробие? – спросил Павел.

— Напротив, Вознесенской церкви – повернуть влево, а там, за склепом, будет надгробие из белого мрамора: ангел с крестом. Вот на него и нужно будет повязать платок. Утром мы проверим: на месте ли он.

3

Павлу досталась совсем молодая девушка. У нее были почти детские черты лица и невинный взгляд. Ее звали Олеся. Она здесь оказалась совсем недавно, поэтому отличалась от остальных барышень своей скованностью и скромностью. На ней было светлое ситцевое платье и не очень много косметики и украшений. Ее нежный голос в сочетании с детскими чертами лица вводили Павла в замешательство – его сердце обливалось кровью при мысли, что ее тело становилось доступным каждому, у кого есть пару рублей в кармане сюртука. Ею мог воспользоваться солдат, рабочий, купец, дряхлый старик, студент, вор, сифилитик. Конвейер доступной любви был безотказным – Павел задавался вопросом: неужели он один из тех, кто подносит свое подношение к алтарю этого конвейера? А с другой стороны – эти размышления будили в нем какую-то животную страсть, агрессивные инстинкты.Вся Ямская улица оживала ближе к ночи: во всех домах горели красные фонари, подъезжали и уезжали пролетки, в домах играла музыка, жизнь кипела. Сладострастие доступной любви привлекало людей из всего Киева и его окрестностей. Молодых и старых, богатых и бедных. Немощных и здоровых. Наши товарищи решили зайти в двухрублевое заведение мадам Ливенсон. Внутри борделя горели люстры и светильники, играла скрипка, раздавались пьяные голоса посетителей и смех куртизанок. Стоял запах табака и пота, перемешанного с парфюмами. Праздная жизнь, похоть и саморазрушение витали в воздухе этого дома. Девушки были разного телосложения и возраста: на любой вкус и цвет. Среди них была одна еврейка и полька.

Все происходило безмолвно и ропотно. Время и пространство слились в единое целое. Павел выбежал на улицу и достал папиросу, закурил. Он не стал ловить пролетку. Шел мокрый снег, кое-где горели уличные фонари. Сырость и холод пробирали до костей. Павел шагал на кладбище. В голове крутились мысли о сегодняшнем вечере: доме терпимости и девушке. Павел сгорбился от сырого мокрого ветра. Он шел по безлюдной темной улице: вдоль каменной стены, которая ограждала северную часть кладбища. Почему-то сзади слышался какой-то топот, но когда Павел оборачивался – то никого не было и стояла гробовая тишина – от этого было как-то не по себе. Около Вознесенской церкви – Павел перекрестился и стал читать молитву: