Книга Из ада с любовью, страница 126 – Эрих Келлер

— Теперь я и сама вижу, что вы не с ними… – скороговоркой пробормотала миссис Литтл, будто бы самой себе.

— С кем? То есть не с кем?

— Признаться, я была уверена, что этот страшный человек убьет вас. Так же как убил вашего друга. – Миссис Литтл поджала губы. – Я каждую секунду ждала появления паяльной лампы у него в руках.

— Я, признаться, надеялся, что этого не случится. Не до такой же степени Ветеранам не писаны законы…

— Однако законы не помешали им убить Лейберов, доктора Джефферса и вашего друга. И в этом моя и только моя вина.

— Ваша?

— Да. Я никому не говорила об этом, но вам скажу: вдруг это поможет вам понять, что произошло с вашим другом? А мне, может быть, станет немного легче… С таким грузом на совести жить очень и очень трудно.

Моро-пинчер в противоположном углу ловко крутанул в руках гитару, словно долго собирался начать и наконец решился, и издал первый тягучий аккорд. Песня его была печальна, а голос пронзителен. Остальные вскинулись и повернули к нему головы. Мелодия была по-испански затейливой: откуда у лондонского моро-первородка испанская грусть?

Бросит рыбак на берег взгляд,

Смуглой махнет рукой…

Если рыбак не пришел назад,

Он в море нашел покой.

Но когда энергичный припев подхватили и моро, включая девушек, и охранники, Тони догадался: песня была не испанская, а латиноамериканская.

Лучше лежать на дне,

В синей прохладной мгле,

Чем мучиться на суровой,

Жестокой, проклятой земле…

Словно прочитав его мысли, миссис Литтл с большим уважением пояснила:

— Этой песне их научил доктор Сальватор, он раньше жил в Буэнос-Айресе. У него был сын, моро-акула, – его замучили в тюрьме. Не до смерти, но он больше не может дышать легкими, только жабрами, и теперь живет в океане. Доктор тоже сидел в тюрьме, но наш Секьюрити Сервис выкупил его и предложил работу в Англии.

А моро-пинчеры грохотали стройным хором – вдохновенно и отчаянно:

Будет шуметь вода,

Будут лететь года,

И в белых туманах скроются

Черные города…

— Доктор Сальватор – выдающийся ученый, – продолжила миссис Литтл. – Я знавала множество кровоостанавливающих средств, но ни одно из них не помогало так, как это. Я попробую стянуть рану пластырем, но потом непременно нужно показать ее кому-нибудь из докторов.

— Вы хотели рассказать мне о смерти Лейберов… – напомнил Тони.

— Да, я не забыла об этом. Но сначала позовем Бена, он служил охранником в тюрьме и умеет вправлять вывихи.

Тони кашлянул: полезное умение для тюремщика…

— В молодости мне приходилось иметь дело с травмами – я работала в доме с четырьмя маленькими сорванцами, но потом поступила кухаркой к Мортимеру, у него не было детей, а сам он вел довольно размеренный образ жизни.

— Мортимер – это ваш покойный муж?

— Да, лорд Литтл сделал мне предложение после двадцати лет моей безупречной службы.

— Так вы леди? – с уважением заметил Тони.

— Ну, я никогда не считала себя леди, Мортимер с некоторых пор был большим либералом.

— Неужели он ничего не оставил вам после смерти?

— Оставил, разумеется. Большую часть наследства у меня отсудили его племянники, оставив мне достойное содержание. Но, во-первых, после кризиса оно перестало быть таким уж достойным, а во-вторых, мне было трудно без работы. До Лейберов я сменила три дома. А Лейберы… Я проработала у них чуть больше года, и это был, наверное, лучший год моей жизни с тех пор, как я овдовела. Чудесная семья, чудесная… Они были молоды и счастливы, несмотря на то, что мистер Дэвид был… ну, вы меня понимаете…