Книга Из ада с любовью, страница 193 – Эрих Келлер

— О мистере СИ? Во, опять знакомое вам слово!

— Я спрашивал о руководителе русской резидентуры в Лондоне.

— Про Манна, что ли? Ничего интересного: он пьяница и болтун. Я не знаю, как его зовут, а где он живет, я говорить не буду. Не хочу. Верите? Спросите у экспериментатора, может такое быть, чтобы поговорить хотелось, а выдать своих – не хотелось. У меня от этого сразу начинается кашель. Кх-кх…

Стоило кашлянуть даже совсем легонько, в шутку, как удержать мучительный приступ становилось невозможно. Но, прокашлявшись, Тони с радостью продолжил:

— Я лучше расскажу вам про Макса фон Хёйне. В шпионских романах злодеи перед смертью всегда раскрывают свои секреты и показывают свое истинное лицо. Так вот, про Макса. Как ловко он меня завербовал. Я сказал ему, что моя мать – наполовину немка, и он поверил. Нет-нет, я не предлагал ему себя, – ни в каком смысле. Он сам искал встречи со мной, когда узнал, что я сплю с Салли, это казалось ему таким перспективным – заполучить в информаторы кодера МИ6! Вы даже представить себе не можете, сколько усилий он приложил к моей вербовке! Искал, чем меня можно припереть к стенке, но так и не нашел. Одно это должно было его насторожить. И он меня просто купил. У меня, представьте, есть счет в немецком банке… Жаль, что вы ни слова не понимаете, полковник. Ну ничего, вам потом переведут. Так вот, он поверил, что я хочу жить в рейхе! Нет, я, конечно, не еврей, но в Лондоне значительно спокойней и сытней, чем в Берлине, и на байке там так просто не погонять… А когда через меня пошла информация о Звереныше, он не удивился – почему бы кодеру МИ6 не получить такую информацию? Он, правда, поколебался, прежде чем сделал меня главным героем операции «Резон», но я дал понять, что меня подозревают, а тут и Салли прокололась с шифровкой. Ну и зачем светить резидентуру, если Аллен все равно на крючке? А какие трогательные сообщения он мне присылал! Великая Германия так мною гордилась! Так восхищалась моим мужеством! Он в красках расписывал, как пополняется мой банковский счет. Полковник, неужели я похож на человека, которого пополнение банковского счета восхитит до помрачения ума? А уж когда миссис Симпсон признала во мне истинного арийца… Ей я уже сказал, чем она при этом думала, и вы наверняка мои слова услышали. Про Эрни они вообще ничего не знали, вариант «Мальчик с собакой» готовили… кх… в Центре… Кх… И довольно давно…

Врач-экспериментатор сделал Тони укол, потом еще один, но вскоре лекарства вовсе перестали помогать. К тому времени, когда в Уандсворт прибыл переводчик, Тони уже ничего не мог сказать: от кашля из глаз лились слезы, очень хотелось вытереть нос, раскалывалась голова, за грудиной расползалась холодная ноющая боль, в спине же, под лопатками, наоборот, кололо остро и горячо.

Легкость мыслей не позволяла прийти в отчаяние.

— Да отвяжите же его от кресла! – с перекошенным лицом сказал врач-экспериментатор. – У него, похоже, аллергия на этот препарат, из-за болезни атипичная, он может задохнуться. Я вынужден ввести ему антигистамин.

— Так почему вы его до сих пор не ввели? – Полковник даже привстал от возмущения.

— Потому что антигистамин сведет на нет действие препарата.

— Аллен, русские знают об эликсирах истины?

К великому сожалению, которое едва не переросло в отчаяние, Тони ничего не мог на это сказать, а очень хотел. Что об эликсирах истины русские ничего не знают, но «болтунчик» используют давно и эффективно – и при вербовке агентов, и для пущей продуктивности бесед с информаторами (которые не подозревают, что являются информаторами), и в некоторых других случаях. А то, что он задыхается, вовсе не следствие блока, а работа верного, как пес, подсознания, блока гораздо более мощного и совершенного, который доктор Фрейд называл Über-Ich, а по-русски именуемого совестью. Но полковнику никогда не понять, как и почему это работает. О том, что на Лубянке ему в самом деле могли поставить блок на «болтунчик», Тони полковнику говорить не собирался, и вовсе не потому, что был в этом уверен не до конца. Не будь доза минимальной, до расстрела в Тауэре дело могло и не дойти.