Книга Падший ангел. Явление Асмодея, страница 44 – Хьюго Борх

Он рано покинул этот грешный мир. Ты ему помогла в этом, я понимаю. Он за дверью! Жаждет встречи с тобой… Но ты скрываешься – отец в затруднительном положении.

…Несчастный человек. Как любил он тебя! Как мучился в предсмертных судорогах! Не дождался помощи. Ты сгубила его. А он тебе верил и до конца не мог понять кто же ты! Он не знал, что жил с ведьмой. Ты не пригласишь его сегодня?

Он замолк, вытянул губы, сжал их, снова вытянул.

Повеяло холодом и сыростью из дверного проема.

— Я знаю-знаю, я виновен… – он заговорил шепотом, ощущал, что ведьма подошла. Совсем близко пронесся ветер и смрад как из преисподней. Он застыл на месте, осознавая, что нельзя поворачивать головы, если хочешь узнать правду. Он резко задрал голову вверх и потерял сознание.

И увидел как сыпятся карты, как они сами сыпятся непрестанно с потолка., будто кто-то имеет из несчетное множество. И шаги и идет он, граф кричит свои дурацкие слова. И все смотрят на дверь – она должна вот-вот открыться.

Когда он очнулся, перед ним стояло кресло, в котором он сегодня сидел, а когда-то подолгу восседала старуха. Кресло с высокой спинкой невнятно-черного дерева, маленькой подушкой багрового бархата и выточенным знаком на спинке. Каким же невероятно прекрасным и величественным создал мастер это кресло! Каким же вдохновением была наполнена его работа! Даже трещинки прошлись по нему так застенчиво и никак не изуродовали его. Работа, однако, была наполнена каким-то сверхъестественным ужасом – казалось, еще мгновение и кресло затянет в свои объятья того, кто подошел к нему. Он поднялся с пола, вернулся на кресло, и перед ним прошли персонажи той итальянской комедии из детства. И среди них Изабелла с приставучим Пульчинелла и девушка будто прошептала ему: «Я Олина!»

Он смотрел, улыбался, восхищался и шептал себе под нос «Браво!». Шептал еще что-то… Старая старушечья рука опустилась на его голову и скрюченные пальцы стали нащупывать его глаза. Но не меркнул взгляд его горящих глаз. Ледяной холод и дрожь пальцев на лице и нельзя было сбросить с себя это наваждение. Рука, будто принадлежавшая слепому человеку, рука черепахой ползла по лицу священника.

И он не говорил, а вернее говорил, но про себя: –Я вырву ее из грязных когтей! Чего бы это ни стоило мне… Ее мать убита горем. Винят меня. Ты ждешь, когда меня распнут? – с трудом выговорил он. – …Или отрежут голову, как барану или забьют палками, как крысу. Я должен стать жертвой?! – он повернул голову в другую сторону, будто кто-то невидимый прошел за спинкой кресла, – Жертвой, но не жертвой дьявола, как ты задумала. Я встречусь с ним, но не как его жертва! – он опять закашлялся. Каждое слово ему давалось с трудом. – Ты ждешь меня на том свете, потому что на этом не дождалась. Правда, мама? Но я не предам своего Бога.

Он почувствовал как его тянут в коридор эти волны, что возобновились вновь, он будто побежал спиной назад, глупый Арлекин. Но ноги не слушались, и не чувствовали пола. В ушах раздавались дьявольское шипение и шепот. Протащив его по залу, по лестнице – невидимая стихия вдруг успокоилась, он свалился на груду кукол. И сознания не потерял. Дышать было тяжело, сквозь невидимую пелену удушья он проговорил:

— Не губи беззащитных… Олина должна жить… не губи ее. Ты же видишь – ее ищут люди и безутешные родители. Я молюсь за нее и денно и нощно. Дай мне спасти…! – он задыхался.