Книга Трое. Любовь по понятиям, страница 7 – Ирина Серебрянская

А это ещё кто? — рявкнул кто-то.

Свидетель, блин!

Держи её!

Марта побежала, но её догнали в два прыжка. Схватили за руки, скрутили, потащили к машине.

— Не надо! — кричала она.

— Я ничего не видела! Я никому не скажу!

Заткнись, — коротко приказал один из нападавших, и свет померк в её глазах от удара по голове.

Последнее, что она запомнила перед тем, как провалиться в темноту, чьи-то глаза. Светлые, тяжёлые, смотревшие на неё из темноты с каким-то странным выражением. Не злым. Усталым. И ещё — как волосы её, длинные, спутанные, рассыпались по асфальту, смешиваясь с грязью и первыми каплями начинающегося дождя. Потом была только темнота.

Москва, октябрь 1994

Сознание возвращалось медленно, тягуче, как смола из надрезанной сосны. Сначала был запах. Сырой бетон, машинное масло, ржавчина и ещё что-то сладковато-тошнотворное — то ли крысиный яд, то ли просто гниль, затаившаяся в углах этого подземелья. Потом — звуки: монотонная капель где-то в глубине, шорох не то крыс, не то собственного дыхания, далёкий, приглушённый толщей стен гул города. И только потом — боль.

Голова гудела глухо, ровно, как трансформаторная будка за бабушкиным огородом. Запястья саднило — верёвка, которой были стянуты руки, впилась в кожу, оставив багровые полосы. Во рту пересохло так, что язык казался чужой, деревянной ложкой.

Марта открыла глаза.

Темнота была почти абсолютной только тонкая полоска света

пробивалась снизу, из-за двери, очерчивая прямоугольник на бетонном полу. Она лежала на чем-то, пахнущем пылью и плесенью, то ли старом матрасе, то ли куче мешковины. Первая мысль была не о себе. Странно, но именно так: «Бабушка, ты видишь? Я в аду. Но в аду есть свет. Значит, не всё потеряно». Она попробовала пошевелиться. Руки затекли, ноги слушались плохо, но, кажется, все кости были целы. Осторожно, стараясь не шуметь, она приподнялась, опираясь спиной о холодную стену. Волосы её, распущенные, спутанные, упали на лицо грязной паутиной. Она попыталась откинуть их, но связанные руки мешали. Пришлось трясти головой, как лошадь, отгоняющая слепней, жалкое, беспомощное движение, от которого на глаза навернулись слёзы.

«Не плакать, — приказала она себе голосом бабушки. — Не плакать, когда страшно. Плакать можно, когда всё кончится. А пока — терпи». Она заставила себя дышать ровно, глубоко, считая про себя: раз-вдох, два-выдох, три-вдох. Бабушкина метода от панических атак, от страха, от любой напасти.

Сколько прошло времени? Час? Два? Сутки? Она потеряла счёт. В этом подвале время текло иначе — густо, медленно, как патока.

За дверью послышались шаги. Не один — двое.

Марта вжалась в стену, втянула голову в плечи, пытаясь стать меньше, незаметнее, невесомее. Бесполезное движение — её и так было мало. Сто пятьдесят два сантиметра, сорок семь килограммов, тонкие запястья в кровоточащих ссадинах — что она могла противопоставить тем, кто шёл по ту сторону двери? Лязгнул засов. Дверь распахнулась, впуская внутрь жёлтый, болезненный свет лампочки из коридора.

В проёме стояли двое.

Первый — огромный. Такого определения было достаточно. Он заполнял собой половину дверного проёма — широкие плечи, тяжёлые руки, бычья шея.

Лицо — грубое, некрасивое, со сломанным носом и шрамом над бровью. Глаза- светлые, холодные, немигающие.