Книга Трое. Любовь по понятиям, страница 4 – Ирина Серебрянская

умиротворённым, будто и не уходила никуда, а просто решила поспать Марта три дня не могла плакать. Сидела рядом, держала бабушкину руку уже холодную, восковую — и смотрела на неё. В голове было пусто и звонко, как в колодце, с которого сняли крышку. Плакать начала только на похоронах, когда гроб опускали в землю. Слёзы текли сами, заливая лицо, капая на чёрный платок, который она повязала по бабушкиному обычаю. Рыдала негромко, по-бабьи, в голос — как учили, как было принято, как сама бабка когда-то голосила по деду.

И в этот момент — впервые в жизни — она почувствовала, что в ней что-то ломается. Что-то важное, опорное, то, что держало её все девятнадцать лет.

Мир стал зыбким, ненадёжным, чужим.

Люди смотрели, качали головами: сирота, мол, одна теперь, ни кола ни двора. Кто-то вздыхал, кто-то крестился, кто-то уже прикидывал, как бы хапнуть кусочек от бабкиного наследства — домишко-то хоть и старый, а на берегу, земля под ним небось чего-то да стоит.

Тётка Клавдия, бабушкина дальняя родственница, объявилась на третий день после похорон. Приехала из Москвы, шумная, крашеная, в короткой юбке и с золотыми зубами — тогда это было модно, Марта таких в Кимрах не видела. — Ну, здравствуй, сиротка, — пропела тётка, оглядывая дом хозяйским взглядом. — Чего тут у вас?

Марта молчала, глядя на неё исподлобья. В этом взгляде

ИЗ-ПОД длинных, чуть влажных ещё от слёз ресниц — было что-то, от чего тётка на мгновение смешалась. Не по годам взрослая твёрдость. Умение смотреть в самую суть.

Но только на мгновение.

Тётка прошлась по комнатам, поцокала языком, пощупала занавески, заглянула в печь.

— Хоромы, — заключила она. — Только старьё всё. Развалюха.

— Бабушка здесь жила, — тихо сказала Марта. — И я жила.

Ну пожила и хватит, — отмахнулась тётка. — Собирайся, племянница. В Москву поедешь.

Зачем?

Затем, что здесь тебе делать нечего. Молодая, красивая, в Москве таких денег заработаешь — не то что в этом захолустье. А дом я оформлю на себя. По родству. Пока ты там устроишься, я тут похлопочу. Красивая. Тётка сказала это равнодушно, как констатируют факт: стол деревянный, небо синее, девка красивая. Марта не придала значения. Она вообще не знала себе цены — ни в деньгах, ни в человеческом внимании, ни в том, что будет дальше.

Марта смотрела на неё и не верила. Как можно оформить дом, в котором ты и не жил никогда? Как можно выгнать человека на улицу, когда у него только что бабушка умерла?

Но тётка была настойчива. Приехал какой-то мужик в спортивном костюме, с бычьей шеей, покрутился вокруг, поговорил с тёткой по-свойски, глянул на Марту маслеными глазами:- Хороша девка. Не пропадёт.

Он смотрел на неё так, как смотрят на вещь — оценивающе, прикидочно. И Марта вдруг поняла: она здесь больше не дома. Дома больше нет. В тот же вечер она собрала чемодан. Взяла самое нужное — смену белья, бабушкину иконку Казанской Божьей Матери, несколько фотографий, горбушку хлеба и сто рублей, которые бабушка прятала под матрасом «на чёрный день».

День оказался чернее некуда.

Ночью, когда тётка уснула в бабушкиной постели (не постеснялась, не побрезговала), Марта вылезла в окно и побежала на станцию. Бежала через огороды, через пустырь, через железнодорожный переезд — и всё время казалось, что сзади кто-то дышит, догоняет, вот-вот схватит за плечо.