Книга Трое. Любовь по понятиям, страница 2 – Ирина Серебрянская

Маленькая, хрупкая, почти невесомая — таких называют «былинками», «тростинками», «не от мира сего». Волосы — тёмно-русые, почти пепельные, заплетённые в косу такой длины, что кончик её касался поясницы. Коса была уложена венцом вокруг головы — по-деревенски, по-бабушкиному обычаю, — и от этого лицо её казалось ещё меньше, ещё беззащитней, похожим на иконописный ЛиК. Глаза. О них стоило сказать особо. Большие, серо-голубые, с такими длинными ресницами, что они отбрасывали тень на верхнюю часть щёк, — глаза эти смотрели на мир с выражением постоянного, затаённого удивления. Казалось, она всё время ждёт чего-то — то ли чуда, то ли подвоха, то ли просто не может привыкнуть к тому, что мир так велик, так шумен, так страшен. В глубине этих глаз, если присмотреться, можно было разглядеть что-то ещё твёрдость. Тонкую, как волосок, но несгибаемую.

Кожа её была бледной — не городской болезненной бледностью, а той особой, молочной белизной, какая бывает у людей, выросших на реке, в тени

старых ив, под северным, нежарким солнцем. На скулах — редкие веснушки, почти незаметные, появляющиеся только весной и сходящие к осени.

Руки. Маленькие, с тонкими пальцами, но с ранними мозолями — следами работы в огороде, стирки, ухода за лежачей бабушкой. Эти руки умели всё: месить тесто, полоть грядки, перевязывать раны, держать иконку, когда бабушка читала молитвы. Они были созданы для нежности, но жизнь уже успела научить их терпению. Она не была красавицей в привычном смысле — не той яркой, броской красотой, от которой у мужиков перехватывает дыхание. Но в ней было что-то другое: порода. Та самая внутренняя порода, которая не зависит от одежды, косметики или манер. Её нельзя было не заметить — даже в толпе, даже в грязи, даже в том убогом одеянии, в котором она приехала: старенькое пальто не по размеру, вязаная шапка, стоптанные сапоги. Она была похожа на птицу. На ту самую птицу, которую кто-то поймал и посадил в клетку. Но птица эта всё равно смотрела на небо.

Она ещё не знала, что Бог иногда отвечает очень странно — посылая не ангелов, а монстров. И что монстры эти могут оказаться ближе, чем ангелы. Его звали Борис. Для своих — просто Котёл. Для врагов — смерть. А третьего она встретила в лифте. У него были руки в краске и глаза, которые видели то, чего не видел никто: красоту там, где остальные видели только грязь.

Эта история началась с выстрела. А закончилась — любовью.

Или наоборот. В те времена уже никто не понимал, где начало, а где конец.

Кимры, октябрь 1994

Дом, в котором Марта прожила девятнадцать лет, стоял на окраине Кимр, приткнувшись к косогору так, будто боялся свалиться в Волгу. Деревянный, с резными наличниками, которые бабушка каждую весну подкрашивала голубеньким — той самой краской, что оставалась ещё от деда, — он пах деревом, старыми половицами и пирогами. В этом доме она родилась, в этом доме выросла, и казалось — в нём же и умрёт, когда придёт срок. Но сроки, как известно, пишутся не нами.

В девятнадцать лет она была той самой «девкой на выданье», про которую деревенские бабы говорили: «Хороша, да больно тиха. С такой не пропадёшь, но и не разгуляешься». Тихая — это было главное слово про Марту. Тихая, незаметная, умеющая сидеть в углу и не отсвечивать. Бабушка воспитала: «Не высовывайся, девка, скромность красоту красит».