Книга Что, если?, страница 59 – Юлия Резник

— Ты как?

— Нормально.

— А наши подопечные? Мне показалось, они в порядке.

— Природа подготовила их к выживанию в таких условиях, – перекрикивая ветер, соглашается Имана. – Но расслабляться рано. Я видела следы песца.

В ответ на ее слова, Глухов будто бы недоверчиво покачивает головой.

— Что?

— Просто чудо, что этот Армагеддон случился днем раньше…

Банальное везение. Чудо же – это что-то другое. То, чего вообще не могло быть ни при каких обстоятельствах. Но Имана не спорит. Только пожимает вскользь его пальцы и снова заходит на варту.

Так проходит еще один день. В какой-то мере Имана даже благодарна, что была настолько занята, что ей некогда было думать о том, как теперь изменится ее жизнь. Перемены ей вообще нелегко даются.

— Какой же адский холод, – шипит Глухов, согревая дыханием руки.

— Сейчас разожгу печь.

И снова спички, щепа, газетка. Из последних сил приготовленный ужин и натасканная вода.

— Добавь в чай сгущенки.

Организму нужна глюкоза. Имане и хорошо, и все так же странно от того, что кто-то трудится с ней плечом к плечу. Особенно удивляет, что ей даже ничего просить не приходится, они сосуществуют как единое целое.

— О чем думаешь? – спрашивает Имана, когда они с Глуховым, выключив свет, устраиваются на кровати. Метель к ночи стихает, в окошко проникает серебряный свет луны. Хорошо – сонно, томно…

— О том, приедут ли за нами завтра.

— Приедут.

— Ты как будто не рада?

— Я немного боюсь, – шепчет Имана.

— Кто? Ты? – Герман, у которого она лежит на груди, чуть сильнее сжимает руки вокруг ее талии: – Я не верю.

— Зря. Меня действительно страшит неизвестность.

Она знает, чувствует, что и его тоже. Особенно потому, что…

— Да уж будет обидно сдохнуть, когда я, наконец, тебя встретил.

Пальцы Глухова привычно ложатся на щеку, смещаются вверх, ощупывают надбровные дуги и соскальзывают на висок.

— Смерть ничего не сможет поделать…

— С чем?

— С... вот этим, – смущаясь, Имана утыкается носом в его подмышку. И уже оттуда развивает мысль: – Ни погасить, ни ослабить, ни отнять.

— Значит, – Глухов тоже делает паузу, – это навсегда?

— Все в наших руках.

— Значит, навсегда, – безапелляционно заявляет он. – Никуда я тебя не отпущу. Никому не отдам. Ты моя девочка. Повтори. Ну! Ты моя девочка.

Он лихо их переворачивает. Меняет местами, нависает сверху, но не торопится что-то делать. Просто вглядывается в слегка поблескивающие в темноте глаза. Что там в них – ему не разобрать. Но с другой стороны, все что нужно, они уже проговорили.

Имана обхватывает руками его шею и легонько на себя тянет.

— Нет, малыш. Стой.

— Что не так?

— Все примерно. Я не хочу, чтобы твой первый раз прошел так… На чужой замызганной постели… Когда я не разобрался с прошлыми отношениями и… вообще.

Имана задумчиво гладит короткий ежик у Глухова на затылке. Пальцы скользят, впитывают его тепло. Она может сказать, что для нее это все людское не имеет никакого значения. Что она в принципе мыслит не так, как большинство женщин. Другими совсем категориями. По меркам души он – ее. Остальное вообще неважно. С другой стороны, если ему все именно так видится, если, по его мнению, в ожидании имеется некий смысл – пусть.

Герман осторожно перекатывается на бок. Они с Иманой лежат лицом друг к другу. Лунный свет становится ярче, потому что луна, сместившись, заглядывает прямо в окно. Разбавляет сумерки. В которых они не спят. И все смотрят друг на друга. А когда этого становится мало, Имана делает глубокий вдох и будто вскользь касается груди Германа. Вдох – выдох. Пока дыхание полностью не синхронизируется, сливаясь в одно. Теперь можно двигаться дальше. Не отрывая глаз, девушка смещает руку Глухову на живот, который запросто считывает беззвучный посыл и зеркалит ее движение. Вдох животом, шумный выдох ртом… Долго-долго, пока в теле не начинает ощущаться нечто странное. То, что потом вполне можно визуализировать искрящимся потоком энергии, перетекающим от тела к телу.