Книга Папа для Капризули, страница 43 – Рин Скай

— Приду, — отвечает он.

— Правда? — у Аришки округляются глаза.

— Правда.

Я невольно перевожу взгляд на него.

— Григорий Андреевич…

Он поднимает на меня глаза, и я уже не могу закончить фразу так, как собиралась. Не могу спросить: уверен ли он в этом. Не могу сказать, что не надо обещать, если не получится. Потому что по его лицу и так видно — если он сказал, значит, придет.

Аришка счастливо хлопает в ладоши.

— Ура! Тогда ты увидишь меня на сцене! И мою прическу с заколкой! И Алису тоже!

— Обязательно, — говорит он.

* * *

Маруся, разливая чай, многозначительно смотрит на меня поверх чашек. Я делаю вид, что не замечаю.

За чаем разговор сам собой переходит к работе. Точнее, к моему завтрашнему возвращению.

— Чувствуете себя хорошо? — спрашивает Григорий, и в его голосе появляется уже знакомая мне требовательная мягкость.

— Да. Голова не кружится, слабости почти нет.

— Почти?

— Это фигура речи, — отвечаю я.

— Я предпочитаю точность.

— Я в порядке, Григорий Андреевич.

— Посмотрим завтра, — спокойно говорит он.

Аришка, которая в этот момент кормит Алису печеньем, вдруг снова вскидывает голову.

— Мам, а тебя отпустят ко мне?

Вот он, вопрос, который весь вечер крутится у меня в голове.

Я открываю рот, но Григорий отвечает раньше меня.

— Отпустят. Во сколько утренник?

Я смотрю на него почти ошеломленно.

— В десять утра…

— В десять утра, — добавляет он так, будто речь идет о давно утвержденном пункте расписания. — Мы поедем на утренник.

— Но работа…

— Подождет.

— А если будет что-то срочное?

— Значит, решат без нас. Один час ничего не изменит.

— Один час? — тихо повторяю я.

— Даже два, если потребуется.

Маруся кашляет в кулак, пряча улыбку.

А у меня в груди вдруг становится так тепло, что я даже не знаю, куда смотреть — на него или в чашку.

— Спасибо, — говорю я тихо.

Он чуть склоняет голову.

— Это не одолжение, Антонина. Так правильно.

Так правильно.

От этих слов у меня сжимается сердце.

Он сидит у нас еще немного. Аришка показывает ему Алису и зайца, потом свои карандаши, потом книжку, в которой половина страниц уже разрисована.

Когда он наконец собирается уходить, Аришка тут же начинает торговаться.

— Еще пять минут.

— Уже поздно, — говорю я.

— Тогда три.

— Я еще приду, — мягко говорит Григорий.

— Точно?

— Точно.

Аришка великодушно отпускает его. Маруся уходит на кухню, а я почему-то сама тянусь за курткой.

— Я провожу вас, — говорю тихо.

Он только кивает.

Мы выходим на лестничную площадку, потом спускаемся вниз. Мы впервые остаемся наедине после того обеда в ресторане. Сразу вспоминается его рука поверх моей, тот почти случившийся поцелуй, и от этих воспоминаний я начинаю волноваться совершенно по-девичьи.

На улице уже темно. Воздух холодный, прозрачный. Его джип стоит у подъезда, поблескивая в свете фонаря.

— Спасибо за цветы, — говорю я, когда мы подходим к машине. — Все три букета произвели впечатление.

— Я заметил.

Я улыбаюсь, потом тут же опускаю глаза.

— И за утренник тоже спасибо.

— Я же сказал, что так правильно. Вы должны быть на утреннике своей дочери. И я тоже. Ведь она меня пригласила.

Он останавливается у дверцы машины и смотрит на меня внимательно, слишком внимательно.

— Вам трудно принимать заботу?

Я тихо выдыхаю.

— Да.

— Почему?

Я пожимаю плечами.