Книга Белый журавль обнимает меч рассвета. Том 2, страница 121 – К. Рэдлиф

— Как-то все мрачновато получается.

— Я принес заметки Цзян Мэйхуа. – Линь Ян достал из мешочка на поясе старую записную книжку и протянул ее Цзэ Сюланю. – Почитай. Может быть, ты еще что-то важное увидишь.

Цзэ Сюлань провел пальцем по разваливающемуся корешку и открыл записи. От дневника пахло плесенью и гарью, а последние страницы слиплись от капель крови. Почерк Цзян Мэйхуа был плох, но вполне читаем. Он напоминал детские, неуклюжие попытки написать красивые иероглифы. Но если учесть происхождение девушки, было удивительно, что в принципе она умела писать.

Цзэ Сюлань очень бегло просмотрел записи «до возвращения» Цзян Ло, заметки о депрессивном состоянии после возвращения актеров в родной город и остановился, только когда все начало меняться.

— «В последнее время брат стал говорить о вечной молодости и славе, –вслух зачитывал Цзэ Сюлань наиболее любопытные отрывки. – Я думала, что это его способ сбежать от реальности, но сегодня ночью он пришел поздно. От него странно пахло, а глаза блестели, как у больного в лихорадке. Он сказал: “Я нашел способ. Осталось немного подождать, и мы станем бессмертными актерами”. В руках он держал шелковый сверток, перевязанный красными нитями».

[Я тебя терпеть не могу! Ты из моей милой и прекрасной новеллы сделал какой-то дешевый хоррор-роман для подростков! Я написала такую отличную работу о любви и взаимопонимании, а ты…]

На записях не было видно дат, но по сменившемуся почерку или «чернилам» (Цзян Мэйхуа писала всем, что под руку попадется) было ясно, когда заканчивался один день и начинался следующий.

— «Ночью брат собрал всех в амбаре. Его переделали под место для репетиций уже давно, но они никогда не собирались так поздно… Он говорил о “вечном искусстве”, “бессмертии душ” и “миссии художников”. Когда время перевалило за полночь, брат притащил четыре куклы: точные копии друзей, только… незаконченные. Это были обычные каркасы без лиц, и даже деревяшки не были покрашены в цвет человеческой кожи».

В горле слегка запершило, и Линь Ян тут же подал воды.

— Давай я прочту?

— Да ну, так лучше воспринимается, – и Цзэ Сюлань продолжил: – «А потом он запер дверь. Я не видела, но слышала крики. Они были недолгими. Ближе к утру брат вышел на улицу, а за ним шагали четыре большие куклы. Сложно было рассмотреть их, но с их лиц стекала свежая кровь. Амбар вспыхнул и сгорел к рассвету. А утром все говорили: “Какой ужас, все сгорели”. Но я видела, как куклы грузили в повозку вещи. А брат… брат смотрел на свои руки. Они были гладкими. Без морщин, как и его помолодевшее лицо».

[Я отказываюсь воспринимать, что в моем мире могут быть живые куклы… Ладно демоны, призраки и прочая нечисть, но куклы…]

Цзэ Сюлань приближался к концу записей, игнорируя систему:

— «После этого от брата не было вестей пару дней. Я думала, он исчез навсегда. Попыталась забыть все, как страшный сон и убедить себя, что брат и правда погиб в том пожаре. Но одной дождливой ночью он появился на пороге нашего дома. Я не чувствовала радости, только страх. Он сказал: “Ты все расскажешь”. Я уверяла, что нет, но, кажется, он мне не поверил. Я видела, что он принес с собой мешок. А в нем гремели деревяшки. Сейчас он лег спать, словно ничего не произошло. Но я уверена, что не смогу дожить до утра».