Книга Академия Боли. Я умру вместо принца, страница 140 – Кристина Юраш

— Если останусь ещё хоть на минуту… — он не договорил.

Глоток воздуха застрял у него в горле. Я слышала, как он пытается его проглотить, как мышцы его шеи напрягаются, как жилы на висках вздуваются тонкими синими нитями. Его грудь поднималась и опускалась — рвано, жадно, словно рядом со мной кислород превращался во что-то другое. Во что-то густое, горячее, непригодное для дыхания.

— Я больше не смогу уйти.

По моему телу прошла дрожь. Не холодная. Не от страха. От осознания — такого ясного, такого острого, что оно почти резало. Он не угрожал. Не соблазнял. Не играл в свои любимые игры, где каждое слово — ловушка, каждый взгляд — капкан. Он просто сказал правду. Голую, безоружную, страшную правду, которую люди прячут под семью слоями лжи, а он — в эту секунду — снял все слои и остался стоять передо мной без брони.

Я подняла руку. Медленно. Так медленно, что каждый палец, казалось, преодолевал сопротивление воды. И коснулась его запястья — того самого, где чешуя начинала таять, уступая место человеческой коже, розовой, воспалённой, как после ожога.

Под моими пальцами его пульс бился с дикой частотой.

— Виерис…

Он не дал мне закончить.

Его губы коснулись моего лба.

Я почувствовала, как от места поцелуя по телу растекается жар.

Он задержался. На секунду, которая длилась дольше, чем вся моя прошлая жизнь. Его ресницы коснулись моих бровей — мягко, невесомо, как крыло мотылька, случайно залетевшего в горящий дом. Его рука, та самая, с остатками чешуи, легла мне на затылок — не прижимая, не удерживая. Оберегая. Как оберегают вещь, которую боятся уронить. Как оберегают последнее, что осталось от того, кем ты был до того, как стал чудовищем.

А потом он отстранился.

Резко. Как отрывают пластырь от раны. Как выдёргивают нож, зная, что без него кровь хлынет быстрее.

Принц поднялся.

Я осталась сидеть. И смотрела.

Он шёл к двери. Высокий. Светловолосый. Его плечи были прямыми — слишком прямыми, той неестественной прямотой, которую принимает тело, когда хозяин приказывает ему не сгибаться, что бы ни происходило внутри.

Тень от его фигуры протянулась через всю комнату, коснулась моей кровати, прошла по моим коленям и замерла у порога, словно тоже не хотела уходить.

Лунный свет падал ему на спину. И сейчас принц казался совсем другим.

Не тем, кто вошёл в эту комнату. Тот был холодным, собранным, закованным в совершенство, как в латы. Этот — этот был человеком, который только что позволил себе на одну минуту перестать им быть, и теперь платил за это всем, что у него было.

У самой двери он остановился.

Не обернулся. Я видела только профиль — резкий, точёный, неподвижный. Только жилка на его виске билась, выдавая то, что лицо прятало.

— Спокойной ночи, Лиада.

Он произнес это так тихо, что слова растворилось в воздухе на полпути между его губами и моим сердцем. Но я услышала. Услышала всё. И то, что он сказал, и то, что не сказал: спи, потому что когда ты не смотришь на меня, я могу делать вид, что я всё ещё тот, кем должен быть.

Пауза. Одна. Единственная. В ней поместилось всё — и белые розы в саду, и тринадцать могил, и серебряная чешуя, и та незнакомая мне девочка, которая когда-то научила его смотреть на красоту в моменты боли.

— Пока я ещё способен тебя отпустить.