Книга Жена дракона. Ты не поверил мне дважды!, страница 86 – Кристина Юраш

У двери кабинета я остановилась. Сердце вдруг забилось быстрее, глухо и неровно, отдаваясь тупой болью в ребрах. Глупо. Там никого не должно было быть. Еще слишком рано. Герцог не принимал посетителей в такую рань. В это время он обычно был либо в библиотеке, либо в тренировочном зале, либо… либо сидел за столом всю ночь, если не мог уснуть, сражаясь с собственными демонами.

Я медленно, стараясь не скрипеть, приоткрыла тяжелую дубовую дверь.

В кабинете было тихо. И полутемно. Шторы еще не раздвинули, и утренний свет просачивался сквозь тяжелую бархатную ткань тонкими пыльными серыми полосами. В камине лениво тлели угли, источая запах холодного пепла. На столе горела одна, почти догоревшая свеча, оставляя на полированном дереве лужицы застывшего воска.

Я шагнула внутрь, намереваясь поставить ведро в угол.

И замерла.

Кабинет не был пуст.

Ильмаар стоял у стены. У моего портрета.

Высокий, неподвижный, в темном домашнем камзоле, со свободно распущенными волосами. Черные пряди падали на плечи, делая его моложе. И страшнее. Потому что сейчас в нем не было той ледяной, непроницаемой собранности, с которой он смотрел на меня вчера у ворот. Сейчас он был один. А когда Ильмаар оставался один, он переставал притворяться человеком, которому не больно.

Я сразу поняла: он меня не заметил. Моя серая фигура сливалась с тенями в углу комнаты.

Я должна была уйти. Должна была бесшумно поставить ведро, отступить, закрыть дверь и сделать вид, что ничего не видела. Это было бы безопаснее. Для нас обоих.

Но не смогла. Мои ноги приросли к паркету.

В его руке была перчатка.

Белая. Кружевная. Та самая.

Я узнала ее сразу, до дрожи в коленях. Правая перчатка из тончайшего кружева, которую я вручила ему в день смотрин. Тогда Ильмаар забрал ее себе и долго, с серьезным лицом, уверял, что выбрал меня не из-за этой глупой детали туалета.

Лжец. Милый, невозможный, прекрасный лжец.

Он смотрел на портрет так долго и так пристально, будто ждал, что женщина на холсте наконец моргнет, вздохнет и сойдет вниз, чтобы обнять его.

Я смотрела на него. На напряженные, окаменевшие плечи. На пальцы, сжимавшие хрупкое кружево так осторожно, будто оно могло рассыпаться в прах от малейшего грубого прикосновения. На его лицо, на котором застыло выражение такой беззащитной, оголенной тоски, что мне захотелось завыть.

И вдруг я поняла страшное.

Он действительно любил меня.

Не красиво. Не удобно. Не так, как герцоги любят жен, выбранных на смотринах ради выгодного союза.

А до боли. До безумия. До того состояния, когда взрослый, сильный, властный мужчина стоит утром в своем кабинете и держит в руках перчатку мертвой жены, как величайшую святыню.

И от этого осознания мне не стало легче. Наоборот. Стало в тысячу раз больнее.

Потому что он любил меня там. На портрете. В светлом, струящемся платье. С прежним, золотым лицом. С прежним именем. С прежними мягкими руками, которые он мог целовать, не испытывая ни капли отвращения.

А я стояла в нескольких шагах от него. Живая. Дышащая. В грубом сером платье служанки, пахнущая дешевым мылом и больничной хлоркой.

И он не узнавал меня. Не мог узнать.

Я прижала ладонь к груди, словно могла физически удержать сердце, которое вдруг сорвалось куда-то вниз, в липкую, холодную бездну.