Книга Служанка для генерала или Кошка по ночам, страница 23 – Стефания

— Ты что, слепая? — голос Мэйлинь прозвучал ледяно и громко, так что служанки в коридоре замерли и затаили дыхание. — Ты даже чай не можешь подать как следует? Неуклюжая, безрукая дура.

Екатерина стояла, глядя на осколки, и чувствовала, как горячий чай впитывается в её юбку и обжигает кожу, но она не шевелилась, потому что знала — Мэйлинь сделала это нарочно, она специально уронила чашку, чтобы унизить её, чтобы показать, кто здесь хозяйка, и если она сейчас скажет хоть слово, если позволит себе хотя бы вздохнуть, эта женщина использует это против неё. Она опустилась на колени и начала собирать осколки, чувствуя, как пальцы дрожат, а внутри закипает такая злоба, какой она не чувствовала никогда в жизни, и она прикусила губу, чтобы не закричать.

— Убирайся, — сказала Мэйлинь, отворачиваясь, как от надоевшей мухи, и Екатерина поднялась, поклонилась и вышла, не оглядываясь, чувствуя, как её трясёт от унижения и ярости.

Она добежала до своей каморки, захлопнула дверь и прислонилась к стене, и только тогда позволила себе выдохнуть. Нога горела от ожога, пальцы были порезаны осколками, но боль физическая была ничем по сравнению с тем, что она чувствовала внутри — холодной, жгучей ненавистью к этой женщине, которая приехала в его дом, чтобы издеваться над теми, кто пытается его спасти, которая отравляла его вещи, а теперь унижала его слуг, и она стояла, прижимаясь спиной к холодной стене, и клялась себе, что не позволит этой женщине сломать его снова.

Глава 12. Тень в ночи

Всю оставшуюся часть дня Екатерина избегала Мэйлинь. Она ушла в кладовую, закрылась там и работала до темноты, очищая одну вещь за другой, и каждое движение скальпеля, каждый слой копоти, счищенный с дерева, возвращал ей спокойствие, потому что, когда она работала, она не думала о том, как чашка разбилась у её ног и как Мэйлинь смотрела на неё с презрением. Она думала о Линь Шэне, о том, как он сидит в своих покоях и даже не знает, что его бывшая невеста вернулась, чтобы терзать его слуг и, возможно, его самого. Она думала о том, что должна защитить его от этой женщины, и что единственный способ сделать это — понять, зачем Мэйлинь вернулась на самом деле.

Когда солнце село и за окнами стало темно, она вышла из кладовой, прошла на кухню, где тётя Лань уже ужинала в одиночестве, и та, увидев её, только покачала головой и сказала, что Мэйлинь весь день ходила по дому, придиралась к слугам, требовала, чтобы ей подали то, чего нет, и жаловалась Чуну на плохое обслуживание. «Она вернулась не с миром, — сказала тётя Лань, и голос её дрожал от старческой обиды. — Она вернулась, чтобы причинить боль. Я чувствую это».

Екатерина молча кивнула, взяла миску с кашей, но есть не могла — кусок не лез в горло, потому что внутри неё зрело решение, которое она приняла ещё в гостиной, когда чашка разбилась о пол. Она должна была узнать, зачем Мэйлинь приехала, что она задумала, и единственный способ сделать это — проследить за ней ночью, в облике кошки, когда все спят и стены не имеют ушей.

Она легла в своей каморке, но не спала — ждала, прислушиваясь к звукам за стеной, к шагам в коридоре, к голосам, которые затихали один за другим, пока в доме не наступила та особая тишина, которая бывает только глубокой ночью, когда все спят и даже мыши затихают. И когда её пальцы начали зудеть, а кости ломиться, она не сопротивлялась, а, наоборот, ждала этого момента, и когда мир потерял цвет и она стала кошкой, то выскользнула из комнаты и побежала по тёмным коридорам туда, где выделили комнату для Мэйлинь — в западном крыле, подальше от покоев генерала, но достаточно близко, чтобы она могла наблюдать.