Книга Черная карусель братьев Человековых, страница 107 – Лев Брусилов

Протопопов решил, чтобы не попасть в неловкое положение, – вдруг секретарь войдет и увидит напуганного начальника – встал из-за стола, прошелся к двери и запер ее на ключ. Вернулся за стол и снова сел.

Первым заговорил шеф жандармов, у него был обычный голос, такой же, как и у настоящего Трауэршвана. Он подошел к губернатору почти вплотную и наклонился к самому уху. Петр Михайлович почувствовал такой запах, словно кто-то зажег, а потом погасил шведскую спичку.

— Вы что же, ваше превосходительство, верите этому, – он мотнул в сторону начальника сыскной, – проходимцу?

Это возмутило губернатора, он вспылил:

— Но позвольте, Александр Генрихович, кто вам позволил называть уважаемого человека проходимцем? Это недопустимо!

— А кто он, по-вашему? – тут же спросил шеф жандармов. – Вы же ничего о нем не знаете.

Замечание было справедливым, но губернатор не сдавался:

— Но я, господин жандармский полковник, ничего не знаю и о вас!

— А зачем вам что-то знать, достаточно моей должности, – он вздернул подбородок. – Меня же на нее назначили.

— Но то же можно сказать и о начальнике сыскной полиции! – возражал губернатор.

Надо заметить, что Фома Фомич никак не реагировал на эту беседу, он стоял, молчал и улыбался, можно было даже решить, что ему все равно.

— А кто его назначил, кто? Возможно, это все чудовищный подлог, возможно, это все только видимость, возможно, нет никакого фон Шпинне и он вам только кажется.

Начальник сыскной продолжал хранить молчание, он лишь начал едва заметно кивать. Что бы это могло значить?

— Но вы тоже можете мне казаться! – спорил губернатор. – Вы же тоже можете быть видимостью!

— Нет, я – другое, – повысил голос Трауэршван. – Я настоящий, вот, возьмите меня за руку, возьмите, возьмите. Ну же! – он протянул чуть прозрачную руку к Петру Михайловичу. – Вы что же, боитесь?

— Нет, я не боюсь, – резко ответил губернатор и попытался взять шефа жандармов за рукав, а пальцы ухватили только пустоту.

Трауэршван громко рассмеялся:

— Ну, вот видите, я настоящий!

После этого исчезли и шеф жандармов и начальник сыскной полиции, который так и не сказал ни одного слова.

Губернатор понял, что проснулся. Он почувствовал страх и дрожь во всем теле. С ним подобного никогда не случалось.

Губернатор встал из-за стола и пошел к двери, он ведь помнил, как запирал ее на ключ. Но, подойдя, увидел, что ключа в замочной скважине нет, коснулся пальцем ключевины, отвел ее в сторону и отпустил, она качнулась раз, другой и замерла в нижнем положении. Он выглянул в приемную; секретаря не было на месте, по всей видимости, куда-то отлучился. Хорошо.

Петр Михайлович вернулся за стол.

Весь его опыт общения с начальником сыскной указывал на то, что Фома Фомич прав, что нужно делать так, как он говорит. Но Протопопов просто не мог признать, что шеф жандармов, опора губернской власти, способен на поступки, которые иначе как преступлениями не назовешь. Он начинал сомневаться в словах фон Шпинне. Нет, он не думал, что начальник сыскной ему врет либо намеренно вводит в заблуждение, чтобы каким-то образом опорочить Трауэршвана, нет. Он склонялся к тому, что, возможно, Фома Фомич ошибается, возможно, его самого запутали… Хотя запутать такого, как барон…

Время шло, и нужно было встать на чью-то сторону. Губернатор не без внутренней борьбы выбрал фон Шпинне. Рассудив так: а что он, собственно, теряет, если даже то, что ему поведал барон, окажется всего лишь его выдумкой? Это ничего не изменит в жизни самого губернатора, пусть он и потеряет веру в непогрешимость начальника сыскной.