Книга Черная карусель братьев Человековых, страница 93 – Лев Брусилов

Фома Фомич осторожно, чтобы никто не заметил, выплеснул остатки сивухи себе под ноги, взглядом предложил то же сделать Зинковскому, после чего взял стаканы и пошел к прилавку, вернулся с полными.

— Может, хотел сохранить лицо, – пояснил, сев за стол. – Вы же хорошо знаете своего начальника, кого он может привлечь вместо вас?

— Мне кажется, что никого.

— Значит, он все-таки отказался от этой затеи?

— Нет! Трауэршван решил все сделать сам.

— Сам выстрелить в лошадь? – фон Шпинне был удивлен. – Вы полагаете, он на такое способен?

— А почему нет? Александр Генрихович ради возможности продвинуться по службе способен пойти на многое…

— Но, насколько мне известно, он никогда не принимал участия в боевых действиях, да и в оперативной работе тоже. А здесь нужны и хладнокровие, и выдержка, и навык стрелять в живое существо, пусть даже в лошадь…

— Да есть у него и хладнокровие, и выдержка! – зло сощурился штаб-офицер.

— Ну если так, то, может статься, по службе продвинетесь вы, а не он.

Зинковский кивнул, однако, как заметил Фома Фомич, в глазах Ивана Егоровича радости не было, скорее тоска и недовольство собой.

— Я ведь, если начистоту, совсем не стремлюсь к повышению, мне это не нужно. Меня вполне устраивает то место, которое я занимаю…

— А к чему же вы стремитесь? – Фоме Фомичу не нравился настрой штаб-офицера. Скорее всего, тот испытывал угрызения совести, что стал играть, влез в долги, а потом и вовсе, когда его приперли к стенке, дал согласие сотрудничать с полицией. Зинковский, как мы знаем, был жандармским офицером, для него работать осведомителем в полиции унизительно, это если говорить мягко. Отсюда, скорее всего, такое уныние. Жалел ли его фон Шпинне? Нет! В конце концов, штаб-офицер сам выбрал такую дорожку.

— Да ни к чему я не стремлюсь, живу, служу, если это все, – он развел руками над столом, – можно назвать службой! – тяжело вздохнул. – Знаете, Александр Генрихович – он человек сложный, неоднозначный, да любит власть, да хочет этой самой власти еще больше, но заслуживает ли он того, что вы с ним хотите сделать?

— Мы с ним ничего не хотим делать! Он, если пойдет на то, что вы мне только что рассказали, все сделает сам, сам решит свою судьбу. Мы в этом не виноваты; скажу больше, в этом не виноваты и вы, господин штаб-офицер.

— Но я ведь, по сути, предал его, своего командира…

— Не говорите глупости, Зинковский, никого вы не предавали, не нужно раскисать. У вас весьма превратные представления о чести и достоинстве. Вы должны помнить вот о чем: служить своему начальнику – это очень хорошо и правильно, однако у вас еще есть высшая служба, служба его императорскому величеству и тем сановникам, которых царь поставил на местах, в нашем случае губернатору Протопопову. И должен особо заметить, – Фома Фомич осмотрелся и чуть выплеснул из своего стакана на пол, – ваш начальник тоже служит царю и губернатору как его ставленнику.

Зинковский только кивал в ответ. Было совсем непонятно, что означают эти его кивки. Начальник сыскной даже стал опасаться, как бы штаб-офицер, движимый неверно понимаемыми представлениями о долге, не совершил большую глупость и не рассказал все Трауэршвану. Такая опасность была, и фон Шпинне принял решение на какое-то время изолировать Зинковского.