Книга Тайное книжное общество, страница 73 – Маделин Мартин

Сердце Розы наполнилось радостью от похвалы мужа. Благотворительная деятельность стала очень важной для нее. И люди сделались для нее значимыми.

— И тебя начали принимать в обществе, – продолжил Теодор. – Не только леди Даксбери и те дамы, с которыми ты видишься за чаепитиями, но даже миссис Баскин и ее несносная дочь.

Роза хихикнула:

— Она правда несносная.

— А что если… – замолк в размышлении муж. – Давай ты будешь делать все, что тебе хочется дома, когда мы одни? – Пальцы Теодора скользнули по руке жены, подушечка указательного пальца закружила на ее костяшках. Словно он тоже не мог заставить себя не прикасаться к ней. – В присутствии Байрона ты, конечно, будешь вести себя по-другому, чтобы он не выговаривал потом ни тебе, ни мне. А в другое время делай что тебе заблагорассудится, говори то, что хочешь и… читай все, что тебе пожелается.

По телу девушки теплой волной пробежала радость:

— Мне бы очень этого хотелось!

— Мне тоже, – улыбнулся Теодор, и Роза сердцем ощутила искренний отклик мужа – бальзам на рану, нанесенную ей ранее страхом по поводу его неверности.

Их дитя в ее утробе затрепетало. «Может быть, ребенок узнал голос отца?» – подумалось ей.

Теперь, когда все их проблемы разрешились, следовало сказать о нем Теодору. Да только муж опять привлек ее к себе с тихим, ласковым бормотанием – обещанием интимной близости, исполнения которого ей уже не терпелось дождаться.

А сказать о ребенке можно было и позже: когда она убедилась бы в том, что посуленная мужем свобода – не пустые слова.

Розе надо было в этом удостовериться. Потому что… как не претило ей в этом признаться, но она уже не являлась той простодушной и легковерной девушкой, какой была прежде.

«Нет».

Как будто Элеонора была не взрослой женщиной, а ребенком, попросившим разрешения сходить на ярмарку или к подруге.

Она поднялась по величественной лестнице; хотя мышцы жгло так, что ей хотелось взбежать, взлететь наверх по ступенькам. Дать ярости, бушевавшей внутри, выплеснуться наружу.

Или закричать.

Она готова была схватить и сжать перила так, чтобы проклятый мрамор растрескался и раскрошился. И кричать, кричать, кричать – до тех пор, пока она бы не очистилась от своего гнева.

Если такое вообще было возможно.

Элеонора слишком долго находилась в ловушке этого брака – этой жизни. Слишком долго оставалась послушной и покорной, несмотря на жестокое обращение, была доброй и всепрощающей, невзирая на бессердечие мужа и хранила ему преданность, несмотря на его вопиющую неверность. Не то чтобы ее сильно задевали мужнины измены. Нет. Но нарушение им брачной клятвы стало еще одной «гирей», брошенной на неуравновешенные весы – меру обязанностей и прав мужчин и женщин.

А таких «гирь» в виде дискриминационных правил, никогда не применявшихся к мужчинам, оказалось чересчур много. И каждая из них теперь придавливала своим гнетом плечи Элеоноры с каждой новой ступенькой наверх.

Выйдя замуж, женщина оказывалась собственностью супруга. И при этом до брака все твердили ей, убеждали ее, что она должна мечтать о том, чтобы стать чьей-то женой. Более того, она должна была пойти под венец и лечь на брачное ложе совершенно невинной, а потом постоянно – всегда! – быть готовой ублажать супруга и никогда не говорить ему «Нет». Она должна была поддерживать свою красоту, хотя ее критиковали и бранили за расходы, а порой и унижали за «тщеславие» – флакончики и баночки со средствами для сохранения красоты, которых якобы скопилось с избытком на ее туалетном столике. Ей в обязанность вменялось выносить и родить ребенка, после чего ограничивали время ее общения с ним из опасения, что отпрыск вырастет изнеженным, мягким и добрым.