Книга Библиотечный шпион, страница 87 – Маделин Мартин

— Спасибо. – Пегги села на другом конце длинного стола и зашуршала пакетом. – А что у тебя там?

— Письмо. От французского инженера, с которым я недавно встретилась. Он бежал от нацистов, а это письмо написала его сестра. Она попала в облаву в Вель д’Ив, но умудрилась тайком передать ему это послание.

Пегги наклонилась вперед.

— И что там говорится?

Ава рассматривала бумагу, наклонный, неряшливый текст, лежащий в ярком свете аппарата микрофильмирования.

— Ужасные вещи об условиях, в которых их содержали, и благодарность судьбе, что брат уехал в Свободную зону.

Она продолжила читать историю бесчинств в отношении евреев – как им сначала запретили пользоваться радио, потом велосипедами и машинами, и наконец запретили работать. Петра описывала события в мучительных подробностях. И вот речь дошла до самой облавы:

«В здании находились и другие арестованные. Во дворе собрали несколько сотен человек, у каждого на одежду была нашита желтая звезда. Звезды, попавшие в плен к небу, на котором раньше они сияли так свободно. Это было такое зрелище, брат мой, такое зрелище, которого я не забуду до конца жизни. Испуганные родители, пытающиеся успокоить напуганных детей, люди, чьи пожитки увязаны в простыни вместо чемоданов, друзья, кричавшие, когда их разлучали и уводили неизвестно куда. Одна женщина спрыгнула вместе со своими двумя детьми с самой высокой трибуны. Не буду описывать, что я увидела в тот момент, но этот кошмар вырезан на изнанке моих век, и каждый раз, закрывая глаза, я вижу его снова».

После облавы их поместили на велодроме, где держали в течение четырех дней, без еды, с неработающими туалетами и единственным краном на несколько тысяч человек. И по мере того, как тянулось безнадежное ожидание, люди начали умирать.

Последние мрачные строки письма поразили Аву в самое сердце, и в груди все словно онемело, когда она читала полные обреченной покорности слова:

«Нам сказали, что нас отправят в лагеря, чтобы работать на Германию. Я не говорю этого вслух при Софи или Дэвиде, который очень старается храбриться ради нас всех, но не думаю, что нас везут в трудовые лагеря.

Здесь очень много детей – не только подростков с крепкими руками и ногами и неуемной энергией, хотя от нее сейчас никакого проку. Нет, здесь полно малышей, которые цепляются за юбки матерей и смотрят вокруг в немом ужасе. От них будет не больше толка, чем от инвалидов в колясках, но, возможно, немцы дадут им работу, где они смогут сидеть? Или, возможно, дети будут подносить какие-то мелкие детали на производстве? Но когда я думаю об этом, у меня сосет под ложечкой, как тогда, когда умер Ома. Не думаю…

Нет, я не могу доверить такие ужасы бумаге.

Я не знаю, куда мы отправляемся, но хочу сказать, что люблю тебя, мой милый брат».

Ава делала пояснения, пока читала письмо вслух. Пегги перестала есть и слушала с горячим вниманием.

— Это ужасно, – наконец тихо произнесла она.

Ава проглотила вставший в горле комок.

— Именно поэтому мы должны сохранить его так же, как и ту прессу, которую мы находим.

Пегги кивнула, рассеянно доела свой сэндвич и ушла.

В воцарившейся тишине Ава откинулась на спинку кресла и всматривалась в письмо, проникнувшись тем же благоговением, с которым на него смотрел Отто, и внезапно ее накрыло с головой осознание той мерзости, с которой они боролись. В ответ на это гнев вспыхнул в ней ослепительным, выжигающим все пламенем. Газеты могли прятать подобные истории в ворохе других статей, правительство могло преуменьшать творящиеся ужасы, люди могли закрывать на них глаза, но Ава никогда не ставила их под сомнение.