Книга Фургончик с мороженым доставляет мечту, страница 73 – Анна Фурман

— О, я слышал, вы продаете смеси для мороженого? – голос прозвучал над ухом. Она часто заморгала, прогоняя остатки грез.

Между ней и Даниэлем возник внушительных размеров мужчина в смокинге. Он появился из-за спины Сольвейг, и она не могла разглядеть его лица, как, к собственному разочарованию, больше не могла разглядеть и лица Даниэля. Человек схватил его руку и принялся трясти.

— Я владею фабрикой по производству шоколада, – вещал он густым монотонным басом, – и был бы не прочь попробовать что-то новое.

Поначалу Сольвейг удивилась – откуда человеку известно о работе Даниэля? – но после вспомнила, что упоминала это в разговоре с поваром Аделины. Такого рода слухи разносились в обществе аристократов и крупных дельцов подобно лесному пожару.

— Конечно… – если Даниэль и опешил от неожиданности, то не подал виду. – Голос его быстро обрел уверенность, присущую всякому опытному торговцу: – Позвольте рассказать вам о наших порошках. Давайте поищем местечко, где можно поговорить, – и вместо того, чтобы вести Сольвейг в танце, он повел человека в дальний угол просторного зала.

На миг Даниэль обернулся, извиняясь, пожал плечами и был таков. Она улыбнулась в ответ, твердо решив не выдавать разочарования. В конце концов, ей было известно, что балы существовали не ради развлечения, а лишь для того, чтобы мужчины могли решать важные дела в непринужденной обстановке, пока дамы заняты обсуждением нарядов и светских сплетен.

Аделина, на этот раз в белом, расшитом золотом платье, взмахнула рукой, и комната тотчас ожила, наполнившись музыкой. Хозяйке удалось собрать целый оркестр: музыканты расположились на балконе, где никто не мог помешать им во всей красе явить свой талант.

Гости разбились на пары и закружились по залу: замелькали разноцветные платья, засверкали украшения, точно ветер подхватил опавшие листья и принялся играть ими, подбрасывая, а после ловя на лету. Сольвейг хотела отойти в сторону, чтобы насладиться видением из прошлого, но и для нее мигом нашелся кавалер. Один, затем другой, третий… Лица менялись, но будто и не менялись вовсе – они стали похожи одно на другое. Отдавшись музыке, Сольвейг не замечала ничего и никого. Огоньки свечей в канделябрах плясали вместе с ней, паркет скрипел в такт, перепутались стены, пол и потолок. Лишь когда над ухом прозвучало знакомое: «Простите, фру», – она очнулась и обнаружила себя в его руках.

Все ощущения разом сосредоточились на коже: тепло его дыхания, сила и нежность прикосновения. Казалось, Сольвейг могла слышать, как в груди Даниэля колотится сердце. Или то стучали каблуки? Ей хотелось лишь одного – чтобы время перестало существовать для них двоих. Вечность, которую не с кем было разделить, не стоила и одного, подобного этому, момента.

Сольвейг вспомнила слова Аделины: «Давид считал, что в лабиринте время теряет свою власть», и потянула Даниэля за руку, прочь из светлого зала в ершистую, звездную темноту. У самого края лабиринта, куда еще долетала музыка, Даниэль на миг замер, словно не решаясь войти, но все же последовал за Сольвейг.

Зеленые стены приняли и поглотили гостей. Целый мир снаружи исчез в мгновение ока: он погиб или еще не рождался, будто его колыбелью был сам лабиринт. Исчезли все звуки, кроме спутанного дыхания. Исчезли любопытные взгляды, а с ними и всякая стыдливость.