Книга Фургончик с мороженым доставляет мечту, страница 99 – Анна Фурман

Желание явилось само. Такое же естественное, как это небо, этот ветер и эта ночь. Оно заполнило мысли, душу и тело, разливаясь под кожей мягким теплом. Даниэль украдкой взглянул на Сольвейг. Она сидела, зажмурившись, и шевелила губами. Ее лицо сохраняло взволнованную сосредоточенность. Прядь непослушных золотых волос падала на лоб, но Сольвейг не замечала этого. Она продолжала шептать, такая прекрасная в этом звездном свете.

«Пусть она будет счастлива, – подумал Даниэль. – Каждый день, сколько бы их ни осталось». Все остальное было уже неважно.

Париж уже не был тем городом, который помнила Сольвейг, но, вне всяких сомнений, оставался Парижем. Каждым метром мостовой, каждой изогнутой улочкой, каждым каменным домом он излучал то незримое, но осязаемое французское очарование, которое по праву позволяло ему носить звание «Город любви». Еще на подъезде Сольвейг ощутила, как ее захватывает водоворот блеска, изящества, азарта, колючий и пьянящий, словно пузырьки шампанского, что каждую ночь лилось здесь рекой под шепот скрипки, переливы французской речи в темных будуарах, за столиками шумных ресторанов и уютных кафе, где всегда пахло свежей выпечкой, жареным фундуком и кофе.

Конечно, у этого города была и темная сторона. Разруха на окраинах, живущих по своим, особенным законам: здесь легко можно было столкнуться с ворами и обманщиками всех мастей. Крысиное царство в канализации. Любовь иного толка, которую парижане возвели на пьедестал и провозгласили искусством, наравне с тем, что выставлялось в «Лувре». Но все это было частью своенравной натуры Парижа и людей, населявших его. Французы всегда казались Сольвейг слишком беспечными и даже неопрятными, хоть и считались законодателями моды во всем мире.

Чем ближе фургон подбирался к центру, тем сильнее слепил глаза блеск до скрипа намытых витрин, за которыми красовались манекены, наряженные в элегантные шляпки, платья и костюмы. Перед витринами толпились юные девушки. Они шептались и изредка вздыхали, но не решались зайти внутрь, туда, откуда богатые парижанки выходили в сопровождении лакеев, несущих коробки и чехлы, боясь оступиться или измять новый, изысканный наряд. Сольвейг посмеивалась – ее больше не заботило, что пара платьев, в которых она проехала половину Европы, давно вышли из моды. И все же она понимала – это особенный, почти сказочный мир, соприкосновение с которым было таким желанным для каждого, кто однажды мечтал покорить высший свет.

На розовый фургон привычные ко всему парижане почти не обращали внимания. Даже надпись «Мороженое в рожке» и серебристая фигурка на капоте – свидетельство того, что автомобиль прибыл из-за океана, – не вызывали интереса. Поначалу Сольвейг удивлялась, но потом поняла – фургон с мороженым здесь не редкость. Впрочем, как и другие удивительные новшества: такого количества машин, автоматов и механизмов она не видела нигде. Париж действительно был колыбелью современной культуры. И все же Сольвейг с трудом представляла себя здесь. Во всем своем великолепии город казался ужасно неуютным, словно с каждой улицей, каждой нарядной площадью она пролистывала страницы книги о чужой, роскошной, жизни, в которой не было места дочери рыбака.

У Лувра собралась огромная очередь из желающих приобщиться к искусству. Здесь, как нигде в Париже, одновременно звучало множество языков: люди разного достатка из разных стран медленно продвигались вперед, переговариваясь каждый на свой лад. Внутрь пускали небольшими группами, но и снаружи было на что посмотреть. Огромное, величественное здание из белого, чуть потемневшего от времени камня окружало и нависало над головами, точно немой страж – свидетель смены эпох и поколений. Один старичок с пышной растительностью на лице и невероятно проницательным взглядом посоветовал Даниэлю посетить Лувр поздней осенью, когда поток туристов «иссякает и мелеет, будто ручей в засушливую погоду». «А еще, – добавил он, дипломатично кашлянув, – я совершенно уверен, что туда не пускают с котами». Сольвейг оглянулась на Дракулу, который развалился неподалеку, подставив солнцу мягкий животик, и хотела было спросить, как старичок догадался, что это ее кот, но тот уже исчез. Растворился в мерцающем зное, точно мираж.