Книга Скажи, что любишь, страница 91 – Маргарита Дюжева

Похоже на болезнь, а как излечиться не знаю. А когда смотрю на Кира с Ксюхой на руках и вовсе не уверена, что хочу излечиваться.

И конечно же, просыпается она. Королева моей нервотрепки. Ревность!

Я все чаще думаю о том, как продолжается его вечер или ночь после того, как он уходит от нас. В поисках очередной утки? Хотя ему и не надо искать. Она сими ходят за ним гуськом и надрывно крякают, в надежде обратить на себя его ледяное внимание.

Гоню от себя картины их возможного досуга, всеми силами пытаясь вернуть себе то натренированное равнодушие, которым только и спасалась во времена нашего брака.

Но увы, не получается. Я слишком уязвима сейчас, слишком ранима. Все мои щиты с рождением ребенка дали трещину, и пока мне не удается их восстановить.

Это рушит иллюзию того, что я самодостаточная, сильная и могу со всем справиться. Это страшно. Я будто снова становлюсь той девочкой, которая ждала от брака чудес, а в итоге получила камеру эмоциональных пыток. Заново проходить через такое я не хочу, разрываюсь между желанием узнать правду о личной жизни и страхом, что мне там снова нет места. Мечусь и думаю, думаю, думаю.

В итоге так задалбываю Вселенную своими думами, что она дает мне шанс разобраться во всем самой.

В четверг днем накрывает зубная боль. Такая сильная, что терпеть просто невозможно, поэтому я прошу Лену немного посидеть с Кнопкой, а сама бегом несусь в клинику. Проторчав там почти два часа, выползаю, как не живая. Пол лица онемело от заморозки, рот на бок, губ не чувствую.

Кое-как звоню подруге и шепчу в трубку:

— Я все. Скоро буду.

— У нас все хорошо, можешь не торопиться.

Я бы и рада поторопиться, но сил нет и ноги вялые, как макаронины.

И вот ползу я по снежной каше, тру онемевшую щеку, а потом вдруг вспоминаю, что закончился детский крем. А по дороге как раз торговый центр. Ну не удача ли?

Магазины для детей находятся на втором этаже, чтобы добраться до них надо подняться по эскалатору, пройти мимо вереницы бутиков. Витрины пестрят кружевами и атласом, и внезапно мне хочется побаловать себя чем-то красивым.

Надеюсь, Лена не обидится, если я задержусь еще на десять минут?

Тайком, как провинившаяся школьница заскакиваю в магазин и, замирая от восторга, начинаю перебирать комплекты на вешалках.

Аж, трясет! Я уже не помню, когда с таким интересом смотрела на белье.

— Вам что-нибудь подсказать? — Спрашивает девушка-консультант, но я отказываюсь, и она тут же переключается на новую посетительницу, зашедшую в магазин.

— Да, Кисуль, представляешь, он мне все нервы вымотал, — капризно тянет девица, — Очень сложный, мужик. Очень.

— Да, что ты знаешь о сложных мужиках…— ворчу себе под нос, а потом поднимаю взгляд и дёргаюсь, как от удара.

Это та самая Цаца, которая заложила меня в парке перед Смолиным.

Она ведь не о нем сейчас говорит?

Напрочь забываю о том зачем пришла, и вся превращаюсь в слух.

— Я уж к нему и так, и эдак, — небрежно крутит в руках яркий комплект, потом вешает обратно и берет черное кружево.

А я почему-то в этот момент думаю о том, что на мне хлопковые трусы в ромашку, и бюст с прокладками, чтобы не текло молоко. Нервно поправляю курточку, внезапно почувствовав себя убогой.

На Цаце шубка по задницу, юбка кожаная и высокие сапоги на длиннющих ногах. Волосы цвета молочного шоколада блестят в свете ламп, ну и, конечно, смачные губы, подведенные розовым блеском.