Книга Некрасивая жена, страница 23 – Наталия Доманчук

Герман резко хмурится:

— Что ты сказал?

— Я сказал, что рядом с тобой Алена не могла быть счастливой, потому что ты ее использовал, — голос Матвея звучит как сталь.

Герман уже раскрывает рот для ответа, но Матвей продолжает, не давая ему и шанса:

— Три года ты держал ее рядом, чтобы дождаться срока по трасту. Тебе не нужна была семья, тебе нужна была подпись деда и доступ к активам. Срок вышел — и ты бросил ее.

Я резко поворачиваю голову к Матвею, сердце обрывается. Что? Три года? Траст? Мысли бьются в висках, как птица о стекло. Я не слышу шум поезда, не вижу людей вокруг — только эти слова. Все внутри холодеет, руки немеют, а дыхание становится рваным, как после удара. Неужели все это время я винила себя, когда на самом деле мной просто воспользовались?

— Так что хватит ломать комедию. Алена для тебя была условием договора, а не женой, - Матвей смотрит прямо в глаза Герману и говорит уже тише, но так же жестко: - Садись вон туда, в уголок, и сиди тихо. Твое время вышло!

Герман дергается, его взгляд начинает метаться — туда-сюда, словно он ищет выход. Его пальцы нервно теребят манжет, губы сжимаются в тонкую линию. И тут он бросает последнюю попытку ужалить:

— Ты думаешь, ты приз выиграл? Посмотри на нее! Зачем тебе такая страшила? Неужели ничего лучше найти не мог?

Я замираю, потому что это самый больной укол, а такие слова он всегда умел удивительно метко бросать. Но Матвей даже не моргает.

— Я нашел лучшее, что есть в природе, — отвечает он спокойно, но каждое слово звучит, как удар. — Женщину, которая умнее и красивее всех твоих мнимых побед. Красота измеряется не тем, сколько взглядов она собирает, а тем, способен ли ты сам оторвать от нее взгляд. Я - не способен.

Он смотрит не на Германа – он смотрит прямо на меня, и в этом взгляде нет ни игры, ни вызова. Только правда. Я сглатываю и с трудом делаю вдох. Не знаю, как я ещё держусь и не рыдаю.

Герман опускает глаза, будто впервые за все время не знает, что сказать, потом разворачивается и идет по проходу, не оборачиваясь.

А я сижу, не двигаясь, и чувствую, как внутри что-то рушится и рождается заново. Все, что было скрыто, стало явным. Эти двое мужчин – абсолютно разные. Герман всегда говорил громко, чтобы подавить и перекричать. Матвей говорит тихо, и от этого его слова звучат только весомее. Герман смотрел на меня, как на приложение к себе. Матвей — как на человека, равного ему. Герман запрещал мне мечтать о семье, о детях, о будущем. А Матвей сам заговорил об этом первым, будто читал мои самые потаенные желания. То, что я считала любовью с Германом, было лишь восторгом от того, что на меня посмотрели. А настоящая любовь — это когда на тебя смотрят так, будто ты уже часть чьей-то жизни.

Поезд снова наполняется ровным гулом колес, будто ничего не произошло. Но внутри у меня все изменилось.

Матвей протягивает руку и берет мою ладонь в свою. Он не спрашивает, не смотрит в глаза, а просто крепко держит, как будто говорит без слов: «Я здесь». Его пальцы теплые, надежные, и за десять минут этой тишины я привожу в норму и дыхание, и пульс.

— Знаешь… — говорю я негромко, и голос предательски дрожит. — Все это время я боялась, что повторю ту же ошибку. А оказалось, ошибкой была не я. Ошибкой был он. Я сама удивляюсь, насколько ясно эта правда звучит именно сейчас.