Книга Материя. Том 2, страница 204 – Константин Соловьев

Нельзя отчаиваться.

Этой мыслью он подстегивал себя вновь и вновь, когда очередной план обращался золой прямо в руках. Ты прожил на этом острове так долго, ты сталкивался с существами, которые могли бы свести с ума целую дюжину Гулливеров, ты видел такое количество Его трюков, что давно сделался первым во всем Новом Бангоре специалистом по невозможному. Так неужели сдашься сейчас?..

Он не собирался сдаваться, но вполне отдавал себе отчет в том, что на очередной блестящий план у него попросту не хватит времени. Он слабел. Медленнее, чем хотелось бы Доппельгангеру, но куда быстрее, чем он осмеливался признаваться самому себе. Он… растворялся. Таял. Превращался в бесплотное облако газа.

Каждый день он ощущал себя так, словно сделался легче на пять фунтов, но эта легкость, хорошо знакомая всякому, кто сел на диету, отчего-то не рождала удовлетворения, напротив, погружала в пучины меланхолии.

Наверное, что-то подобное испытывает свежеиспеченный лимонный пирог с меренгой, водруженный кухаркой на буфет, от которого каждый проходящий мимо отщипывает по кусочку. Это ерунда, думает он поначалу, горделиво взирая со своего царского места на прочих обитателей гостиной, презренные сдобные булочки и вчерашний пудинг, от меня не убудет. Я останусь собой, даже если лишусь пары крошек! Но чем больше голодных обитателей дома снуют через гостиную, тем чаще к нему тянутся жадные руки. Уже к вечеру, потеряв румяную корочку и кремовые розочки, он превращается в бесформенный ком теста…

Лэйд и сам ощущал, словно какая-то сила отщипывает от него день за днем по кусочку. И с каждым кусочком себя он неумолимо терял часть своей структуры, расплываясь, утрачивая свойственную материальным объектам четкость. Растворялся в окружающем пространстве. И оттого, что процесс был растянут во времени, он не делался менее мучительным.

Если поначалу сквозь него проникал лишь яркий свет газового рожка, с течением времени Лэйд стал замечать, что весь просвечивает, как старая занавеска. Запас материальности неумолимо истощался, и не в его силах было с этим бороться.

В какой-то момент он вдруг ощутил, что ему перестала досаждать тяжесть в ногах, знакомая всем лавочникам, вынужденным с утра до ночи заниматься хозяйством. Однако вместо облегчения ощутил ужас, едва только бросил взгляд вниз, туда, где привык видеть собственные ноги в шевиотовых брюках и добротных кожаных башмаках. Его ног больше не было. Они размылись настолько, что превратились в подобие туманного хвоста – вроде тех, что рисуют у джиннов. Это был распад. Разложение. Медленное растворение, с которым он не в силах бороться.

Увидев его тем же днем, Доппельгангер в притворном ужасе всплеснул руками:

— О Боже! Ужасно выглядишь, старина. Похож на тех медуз, которых поутру выбрасывает прибоем на пляжи Клифа. Может, промочишь горло? Ах да, я совсем забыл, прости! Ты, наверное, сейчас вместо старого доброго бренди пьешь аромат фиалок, сдобренный птичьим пением? Ну, а я, пожалуй, опрокину рюмашку под ростбиф!

С каждым днем двойник делался все материальнее и румянее, словно впитывал покидающие Лэйда силы, но не давал им выхода. Целыми днями напролет он проводил в кресле, предаваясь самому необузданному обжорству, либо спал, либо листал старые журналы. Но это не было признаком нерешительности или слабости, совсем напротив.