Книга Материя. Том 1, страница 133 – Константин Соловьев

Ледбитер рефлекторно приложил руку к груди напротив сердца, а Воган порозовела под слоем пудры. Совсем немного, но Лэйд был убежден в том, что это ему не показалось. Давно известно: когда дело касается цветового восприятия, любой лавочник даст фору в тысячу очков лучшему из придворных художников. Только он способен, бросив взгляд на табак, определить, что ему подсунули – первосортный английский кавендиш или разбавленную дубовой стружкой латакию, – даже не напрягая носа, по одному только цвету. «Может, мисс Воган и мнила себя ведьмой, – мысленно улыбнулся Лэйд, – силясь изгнать из себя все человеческое, но некоторые черты отчаянно упрямы…»

Блондло кашлянул, сцепив на груди руки.

— Работа шла медленно – не только потому, что я готовился совершить революционное открытие, способное покачнуть тяжеленные валуны фундаментальной науки, устоявшиеся на своем месте за многие века. Ученые ослы, наделенные степенями и наградами, без устали ставили палки мне в колеса. Замшелые ретрограды, они впадали в панику при одной только мысли о том, что мое открытие способно разрушить многие раз и навсегда укоренившиеся доктрины, за которые они держались своими немощными старческими ручонками! О, я уже предвкушал триумф, джентльмены! Мои лучи обещали быть сверхвыдающимися во всех смыслах. В отличие от лучей этого олуха Ринтхена, они были способны пронизывать насквозь любую материю, даже камень и свинец! Только подумайте! Только представьте! Благодаря этим лучам мы могли бы распахнуть перед собой карту звездного неба, в таких мельчайших деталях, о которых остается только мечтать нашим астрономам, вооруженным примитивными оптическими приборами! Могли бы заглянуть в земную твердь на целые мили, обнажив залежи сокрытых внутри полезных ископаемых, вплоть до руин Вавилона и Трои! Кроме того, – Блондло смущенно усмехнулся, – не стану скрывать: подумывал я про их использование и в качестве оружия. Вспомните про солнечные лучи, которыми Архимед некогда сжег римский флот! Я был уверен, что мои N-лучи, если поставить их на службу в качестве оружия, будут несоизмеримо более смертоносными. Такими, что, может быть, человечество вовсе утратит вкус к войнам на ближайшие пятьсот лет, только представив, с какими разрушительными последствиями вынуждено будет столкнуться!

— Блестящая перспектива, – согласился Лэйд, но без особенного воодушевления. – Однако я слышал, что мадам Фортуна отвратила от вас свое лицо: работы не были завершены в срок.

Блондло вскинул голову. Так резко, что едва не сломал себе шейные позвонки собственным изобретением.

— Я был на пороге открытия! На пороге, слышите меня!.. Спустя два года после начала исследований я создал специальный спектроскоп. Несовершенный, простой, примитивно устроенный, но вполне пригодный для того, чтобы поймать и продемонстрировать мои замечательные N-лучи. И уже эта малая победа была триумфом! Не стану лгать, в ту пору на мою персону обрушилось немало внимания, льстящего моему самолюбию. На меня годами смотрели как на чудака, прозябающего в лаборатории и третирующего ассистентов в погоне за миражом, за несбыточной материей, как на тех безумцев, что пытались поймать сачком для бабочек каплю мифического теплорода или небесного эфира. Но после этого… Французская академия наук, едва только ознакомившись с результатами моих изысканий, наградила меня премией Леконта. Сам Анри Мари Булей, ее президент, борясь с головокружением от волнения, жал мне руку. Он уже подготовил докладную записку для министерства, в которой описал мои лучи как «вдохновляющие» и даже попытался высчитать, какую пользу они принесут Республике во всех сферах, – с таким оглушительным результатом, что бедолага стал немного заикаться. Некоторые высокие лица, имена которых я не стану называть, уже намекнули мне, что, если мое изобретение хотя бы вполовину так хорошо, как выглядит, я получу золотые горы, которые мне и не снились. Лучшие лаборатории Франции, любые титулы и ученые степени по своему усмотрению, право находиться в пантеоне бессмертных творцов наравне с Лапласом, Пастером, Лагранжем и Паскалем… Оставалось малое – демонстрация. Мне предстояло доказать, что мои N-лучи – это не плод разума, существующий в виде формул на бумаге, а нечто, что способно шагнуть в мир, и прямо сейчас. Но тут, словно дьявол из табакерки, появился он. Этот злосчастный кретин, этот тупица, этот никчемный баран, этот интриган, этот косноязычий недоумок Роберт Вуд!..