Книга Материя. Том 1, страница 70 – Константин Соловьев

— Боюсь, совсем немного.

— Его звали Одрик Аймон Гаррисон. Моя мать любила называть его капитаном корабля, но, конечно, никаким капитаном он не был. Он был обычным инженером. Когда мне было семь, его отправили в Джакарту, в Индонезию, руководить постройкой железной дороги. Аролине, моей сестре, было пять.

«Должно быть, бредит, – подумал Лэйд, ощущая тягучую неловкость, сковавшую его собственные члены параличом. – Впрочем, у тех, кто в бреду, обычно жар, а она выглядит бледной и холодной…»

— Он должен был пробыть там год. Но пробыл гораздо дольше. Он никогда больше не вернулся на остров, мистер Лайвстоун. Вместо него вернулся лист бумаги. Обычное письмо.

— Он… погиб?

— Его не сожрали индонезийские тигры. Его не убили разбойники-даяки^[54]. Он не скончался от лихорадки и не сгинул в море во время кораблекрушения. Мой отец, Одрик Аймон Гаррисон, сообщал любящей жене и двум дочерям, что никогда больше не вернется домой. Там, в тысячах миль от Нового Бангора, он обрел новое счастье – и новую семью.

— Мне… жаль, мисс Гаррисон. Мне очень…

— Ваше сожаление такое же фальшивое, как оливковое масло на ваших полках, – мертвым, ничего не выражающим голосом произнесла Амилла Гаррисон. – Если кто-то по-настоящему и сожалел, так это моя мать. Эта новость оглушила ее – настолько, что нам даже казалось, она не оправится. Она надела траур, словно мой отец был уже мертв. Завесила все зеркала. Почти перестала выходить из дому. Начала вести себя так, как положено вести добропорядочной вдове. Но мы с Аролиной видели: она похоронила не только его. В ее взгляде было что-то такое, отчего нам делалось не по себе. Она словно смотрела на погребальных кукол, обряженных в платья и убранных лентами, а не на живых дочерей.

Амилла замолчала – едва ли для того, чтоб перевести дух: говорила она размеренно, точно повинуясь неслышимому Лэйдом метроному.

«Надо выйти, – подумал он, беспомощно крутя в руках котелок, – и позвать сиделку. Она не в себе».

— Однажды вечером она позвала нас к себе. Глаза у нее блестели, но голос отчего-то звучал не так, как у скорбящих, напротив, почти весело. Нас это насторожило, но что мы могли сделать? Мне было семь, Аролине – пять. «Ваш дорогой отец умер, – сказала она нам, пряча руки за спиной, – но мне грустно знать, что он никогда больше не услышит вашего смеха, не увидит своих дочерей. Вот я и подумала, почему бы вам не скрасить ему одиночество?»

«Нет, – подумал Лэйд, стиснув зубы до такой степени, что в висках разлилась тягучая боль, – не надо».

— Я первая заметила блеск металла в ее руках. Это были не спицы и не очки, это был небольшой мясницкий топорик для рубки мяса. Должно быть, она взяла его на кухне.

— Хватит! – не выдержал Лэйд. – Бога ради, хватит!

Черные глаза Амиллы взглянули на него без всякого интереса.

— Аролине она раскроила голову первым же ударом. Наверно, та даже не успела понять, что происходит. По крайней мере, я очень на это надеюсь. Я закричала от ужаса и попыталась убежать, но поздно: дверь была закрыта. Я знала, что в соседней комнате находится Эсси, мамина камеристка. Я барабанила руками в дверь, но она не попыталась помочь мне. Никто не пришел на помощь.

Лэйд вспомнил небольшую, обернутую траурным черным крепом фигурку в бакалейной лавке.