Книга Помни, что ты моя, страница 26 – Ольга Люм

Когда позвонили из больницы, первой реакцией была не паника, а какое-то леденящее спокойствие. Ещё одна проблема, которую нужно решить. Ещё один сбой в отлаженной системе. Я приехал, увидел её испуганное лицо, и внутри что-то дрогнуло. Но привычка, броня цинизма, оказалась прочнее. «Опять твои выходки, дорогая». Я действительно так подумал. Подумал, что это новая, отчаянная попытка сыграть в какую-то игру, правила которой я уже давно забыл и не хотел вспоминать. Её растерянность казалась слишком театральной. Слишком удобной.

Но когда она спросила: «Вы кто?», и в её глазах не было ни капли лукавства, только чистый, первозданный ужас, моя броня дала первую трещину. А когда она сказала: «У меня нет мужа!», трещина стала пропастью. Это был не спектакль. Это была правда. Моя жена, женщина, с которой я делил дом три года, смотрела на меня как на незнакомца. Врач потом объяснил про амнезию. Про то, что память может вернуться. Но в тот момент, стоя в больничном коридоре, я понял одну страшную вещь: та Алина, которую я знал, та, что строила со мной эту ледяную крепость, возможно, исчезла навсегда. И чувство, которое охватило меня, было не ужасом, а… странным, запретным облегчением. Словно кто-то выключил фоновый шум, который годами сводил с ума.

Привезти её в дом было испытанием. Я видел, как она смотрит на эти стены, на эту безупречную, бездушную роскошь. Видел, как в её глазах не вспыхивает ни одна искра узнавания, только нарастающее недоумение и тоска. И я впервые посмотрел на наш дом её глазами. И понял, что мы построили не дом, а мавзолей. Мне стало стыдно. Не перед ней — перед собой. За то, что допустил такое. За то, что сам стал частью этой мертвечины.

Первые дни я избегал её. Не потому что злился или не хотел видеть. А потому что не знал, как быть. Как общаться с этой новой, чужой женщиной, которая носит лицо моей жены? Что ей сказать? Я зарылся в работу с удвоенной силой, потому что там был понятный мир. Но даже там, на совещаниях, перед глазами стояло её лицо — растерянное, когда она рассматривала свой гардероб, или сосредоточенное, когда она пыталась открыть запертый ящичек на туалетном столике.

Потом был тот вечер с омлетом. Я вернулся поздно, смертельно уставший после дня, который был ничем не примечателен, кроме тягостного осознания пустоты, ждущей дома. И застал её на кухне. Она стояла у плиты, в простых домашних вещах, ее волосы были собраны в небрежный хвостик, и она что-то помешивала на сковороде. Запах был… домашний. Простой. Такой, которого в этом доме не было никогда. Я спросил, что она делает, и в голосе прозвучало искреннее изумление. Она ответила: «Готовлю!» так, будто это было самое естественное дело. А потом налила мне чай. И разделила свой ужин. Сидела напротив и ела с таким видом, будто совершила маленький, но важный подвиг.

В тот момент, сидя за кухонным островом и пробуя этот тёплый, немного пересоленный омлет, я ощутил что-то давно забытое. Нежность? Нет, слишком сильное слово. Скорее, острую, щемящую жалость. И интерес. Чистый, неподдельный интерес к этому существу, которое, потеряв память, вдруг начало совершать самые простые, человеческие поступки, которые прежняя Алина сочла бы ниже своего достоинства. Она смотрела на меня, ожидая оценки, и в её глазах не было расчёта, только любопытство и какая-то детская надежда.