Книга Помни, что ты моя, страница 6 – Ольга Люм

— Давайте проверим, как там наша память, — сказал он, усаживаясь на табурет рядом.

Сначала были простые вопросы. Моё имя? Я, после вчерашнего, неуверенно выдохнула: «Алина». Дата рождения? В голове — пустота. Я зажмурилась, пытаясь нащупать хоть что-то. И вдруг, как будто из-под толстого слоя ваты, проступила дата. Я произнесла её, не веря себе. Доктор кивнул и записал. Материнское платье… какое оно было в детстве? И тут, неожиданно, перед внутренним взором всплыл не образ, а запах — сладкий, пыльный запах фиалок и старого бархата. Я описала его, и доктор снова кивнул.

Он показывал картинки — обычные предметы, лица незнакомых людей, просил назвать их через пять минут. Я справлялась, но каждое усилие мысли отзывалось тупым ударом в висках. Потом были вопросы о вчерашнем дне, о том, что я ела на завтрак, имя медсестры. Здесь было хуже. Всё путалось, накладывалось одно на другое.

Но кое-что странное начало происходить. Пока я напрягала извилины, пытаясь вытащить ответы, в щелях между «правильными» фактами стали всплывать другие обрывки. Не связанные с тестами. Мгновения. Яркие, как вспышки.

Запах кофе и дорогой кожи в салоне автомобиля. Окно, за которым мелькают огни ночного города. Чувство пустоты и лёгкой тошноты, но не от болезни, а от чего-то другого.

Зеркало в золотой раме. В нём — отражение девушки в тёмном платье. Это я? Её глаза — мои глаза — полны слёз, но лицо абсолютно спокойное, почти каменное. И кто-то сзади поправляет прядь волос на моём плече. Холодные пальцы.

Звук хлопающей двери. Громкий, окончательный. И тишина после, такая густая, что ею можно подавиться. Я стою посреди огромной, холодной комнаты и смотрю на свои руки.

Это были не воспоминания в полном смысле. Это были ощущения, вырванные из контекста, без начала и конца. Как обгоревшие страницы из книги, которую я никогда не читала. Но они были моими. Я чувствовала это кожей, нутром. Они были наполнены такой плотной, почти осязаемой эмоциональной памятью — тоской, обидой, ледяным спокойствием, — что от них мутило сильнее, чем от лекарств.

Голова после всех тестов раскалывалась нестерпимо. Боль была теперь двойной: привычная, тупая, от удара, и новая, острая — от попыток пробиться сквозь туман к этим обжигающим осколкам прошлого. Весь мир казался затянутым грязноватой дымкой, звуки доносились как из-за толстого стекла.

Когда доктор наконец закрыл папку, я, превозмогая тошноту, спросила:

— И что? Что со мной?

Он взглянул на меня поверх очков, и в его глазах мелькнуло что-то сложное — профессиональное сочувствие, смешанное с осторожностью.

— Результаты… Об этом мы подробно поговорим, когда приедет ваш муж. Он должен быть в курсе.

Как ушат ледяной воды. Все эти крохи, эти обретённые и потерянные чувства, этот тяжёлый труд дня — и всё упиралось в Него. В его право «быть в курсе». Моё сердце упало куда-то в пятки. Я хотела крикнуть: «Скажите мне! Мне, это ведь мой мозг, моя жизнь!». Но не было сил. Только слабость и глухое, беспомощное сопротивление.

И этот миг наступил вечером. Дверь открылась, и в палату вошли они вместе. Доктор — деловитый, с папкой. И Он.

Артём.

Он вошёл не так, как вчера. Сегодня не было театрального замедления, снятия перчаток. Он был собран, как на деловой встрече. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне, задержавшись на моём, наверное, испуганном и измученном лице, а затем перешёл на доктора. Он даже не поздоровался со мной. Просто кивнул в сторону врача, давая понять, что готов слушать, и произнёс ровным, властным тоном: