Книга Помни, что ты моя, страница 8 – Ольга Люм

В палате повисло тяжёлое молчание. Слова «травмирующее событие» и «эмоционально заряженные» висели в воздухе, как обвинения. Я смотрела на профиль Артёма. Он задумался, его взгляд ушёл куда-то вдаль, в собственные мысли. Что он там искал? Надежду, что я всё вспомню? Или страх перед этим?

Потом он резко выдохнул и снова стал деловым.

— Когда её выпишут?

— Если динамика будет положительной, послезавтра. Но дома нужен будет абсолютный покой. Никакой работы, шума, нагрузок. И, повторюсь, — никакого давления. Воспоминания должны приходить сами.

— Понятно, — отрезал Артём. Он наконец-то повернулся ко мне полностью. Его глаза встретились с моими. В них не было ни капли тепла, только холодная, аналитическая оценка. Как будто я была сложным проектом, вышедшим из строя механизмом, который теперь предстояло починить в определенных, заданных им условиях. — Значит, будем ждать, когда твоя память соизволит вернуться. Доктор, благодарю за информацию.

Он кивнул врачу, давая понять, что разговор окончен. Доктор, бросив на меня последний, полный невысказанной жалости взгляд, вышел.

Мы остались одни. Он подошёл к окну, молча глядя на темнеющий город. Его спина, прямая и неприступная, была красноречивее любых слов. Врач только что расписал мое состояние. А он… он просто принял это к сведению. Как данность.

Я лежала, прижавшись к подушке, сжимая края простыни в ладонях. Голова гудела от боли и от услышанного.

И глядя на его жёсткий, отточенный силуэт на фоне вечерних огней, я впервые с ужасной, леденящей ясностью подумала: а хочу ли я, чтобы всё вернулось? Хочу ли я вспомнить, что связывало меня с этим человеком?

Пока я была пустым сосудом, я могла только бояться. Но доктор пообещал, что сосуд начнут заполнять. И я внезапно, до дрожи в коленях, испугалась не потери памяти, а её возвращения.

В больнице я задержалась дольше, чем прогнозировал доктор. Голова отказывалась приходить в норму. Иногда боль накатывала такой невыносимой, раскалённой волной, что я просто лежала, уставившись в одну точку на потолке, стиснув зубы, чтобы не стонать. Тошнота была моим постоянным спутником — вязкая, назойливая, отравляющая каждую минуту. Еда стояла нетронутой на столике; один вид йогурта или бульона вызывал новый спазм. Я существовала в каком-то полубреду, между сном и явью, где единственными событиями были уколы, измерения давления и призрачные, болезненные вспышки воспоминаний, которые уползали, как только я пыталась ухватить их за хвост.

В тот вечер, после разговора с доктором, Артём долго стоял у окна. Я наблюдала за его спиной, затянутой в безупречный пиджак, и чувствовала, как в нём копится напряжение. Оно было почти осязаемым — тихое, но мощное, как сжатая пружина. Потом он развернулся. Лицо его было лишено эмоций, но в самой этой завершённости, в твёрдости линии губ читалось: решение принято. Какое — я боялась даже гадать.

Он подошёл к койке и остановился так близко, что я почувствовала лёгкий, холодный запах его одеколона — что-то зимнее, с нотками бергамота и металла. Наклонился чуть, чтобы поймать мой взгляд. Его глаза, эти серые льдины, задержались на моих.

— Выздоравливай, — сказал он.

И голос его был уже другим. Не тем ледяным ударом, не завыванием вьюги, каким звучал в первый день. В нём был сдержанный, едва уловимый холодок, почти формальность, но без открытой агрессии. Как если бы он говорил деловому партнеру, с которым у него временные разногласия. Это не было теплом, но это было перемирие. Хрупкое, зыбкое.