Книга Десятый стежок, страница 167 – Джейн Джонсон

— Но это вовсе не сказка! – ледяным тоном ответила я. – И вообще эти вещи принадлежат мне. С чего это вы взяли, что у вас есть право держать их у себя?

Он поднял брови.

— Если у вас уже сейчас такое скверное настроение, насколько оно еще испортится, если вы не поспите? Не беспокойтесь, я буду хранить эти бумаги как зеницу ока. – Спокойно сложив листы вчетверо, он сунул их в карман своей рубашки. – Пусть они побудут здесь, рядом с моим сердцем. Кроме того, во всей этой удивительной истории по-прежнему отсутствует большой фрагмент, связующее звено, и для того, чтобы его восстановить, вы – как в свое время Кэтрин – должны принять серьезное решение. А такие решения нельзя принимать, как следует не отоспавшись.

Я снова зевнула, совершенно неприличным образом. Если бы я не приняла должных мер, то моя голова присоединилась бы к фотокопиям и я бы заснула на груди Идриса. «Ну и что в этом плохого?» – бормотал мне предательский внутренний голос. Да уж ничего хорошего! Я резко поднялась, прежде чем успела сказать или сделать какую-нибудь глупость, и пошла наверх. Одна.

И только когда я уже забралась в свою узкую постель и положила голову на подушку, всплыли слова Идриса: «В руки этой удивительной мисс Джулии Лавэт…»

Стало быть, он считает меня удивительной. С этой мыслью, витающей надо мною как облако, я и заснула с улыбкой на лице.

Роб

Ноябрь 1625 года

Роберт Болито считал себя человеком сильным и решительным, и вот теперь он с некоторым презрением к себе обнаружил, что слаб, как полудохлая мышь. Из него все время, день за днем, извергалась одна только желтая рвота.

— Это всего лишь морская болезнь, парень, – пояснил помощник капитана, смеясь над тем, что этот похожий на быка малый впал в столь плачевное состояние. – От этого еще никто не подох.

Нет, тут что-то не так, подумал Роб. Его кровь наполовину состояла из крепкого соляного раствора, как и у любого корнуолльца. Тут должна быть какая-то другая, более гнусная причина.

К концу второй недели плавания – проклятая тошнота мучила Роба и днем и ночью – он был почти готов броситься за борт, чтобы покончить с этим. Лишь образ Кэтрин, несчастной, замученной берберийскими рабовладельцами, придавал ему мрачной решимости и сил переживать один день за другим. «Ей хуже, чем мне, – снова и снова твердил себе Роберт. – И если она смогла это выдерживать, выдержу и я».

И вот наконец настал день, когда он сумел удержать внутри себя кусок сухаря и немного вяленого мяса, а после этого быстро пошел на поправку. Однажды утром Роб обнаружил, что стоит на палубе, в лицо ему светит солнце, в ноздрях стоит соленый запах моря, на волнах играют отблески света, и он решил, что на свете нет ничего чудеснее. Ветер играл с верхушками волн, поднимая их острыми пенными пиками, паруса под его напором раздувались, и корабль несся вперед, напоминая огромную морскую птицу. Плаванье выдалось спокойным, сообщил ему первый помощник, им здорово повезло. И тут же вывалил на Роба кучу историй про штормы, сломанные мачты и затонувшие суда, про вопли тонущих моряков, пока Роба снова не начало мутить.

— Я уж не говорю про всяких там пиратов, – продолжал моряк, пребывая в счастливом неведении относительно того, какое впечатление его байки производят на слушателя. – Здешние воды прямо-таки кишат морскими разбойниками. В нынешние времена редкому кораблю удается пройти через пролив, не посадив себе на хвост этих дьяволов, откуда-нибудь из Сале или Алжира. Одного моего приятеля они прихватили тут, на траверзе Канар, и отправили его гребцом на галеры. Ну и истории он потом рассказывал, аж яйца холодели и волосы дыбом вставали!