Книга Тарский горячий твой, страница 59 – Хельга Дюран

— Да не, жить буду. Меня не так просто уложить.

— Ну ты это… Юльчик, лечись давай. Чай с малиной, секс с мужчиной, всё такое. И не пропадай, ладно?

Мы попрощались. Я положила телефон и долго смотрела в одну точку — на потолок, где медленно ползла тень от пролетевшей за окном вороны.

Мужики все тупые. Вот и всё, наверное. Простая формула, которая объясняет очень многое. Иван тупой. Трус. Дурак. Предатель. Я повторяла это про себя, как заклинание, надеясь, что если повторить достаточно раз — раз десять, двадцать, сто, — то станет легче. Что боль уйдёт, обида рассосётся, и я смогу дышать полной грудью.

Не становилось. Потому что за всеми этими словами стояло другое. Я скучала. По тому, как он входил на кухню утром, ещё сонный, мрачный, тёплый. По его «шапку надень» и «ты поела?». По тому, как он смотрел, когда думал, что я не вижу — долго, внимательно, так, что у меня внутри всё замирало. По его рукам — широким, сильным, с мозолями, которые так странно и правильно контрастировали с нежностью его прикосновений. По его голосу — низкому, хрипловатому, от которого у меня подкашивались ноги.

И от этого самой себе хотелось врезать. Хорошенько так, чтобы в глазах потемнело. Чтобы проснулась. Потому что любить мужика, который тебя не защитил, не поверил, вышвырнул — это диагноз.

— Ну и дура ты, Пономарёва, — сказала я уже себе.

Телефон снова молчал. И чем дольше он молчал, тем яснее становилось: Марков не позвонит. Не сегодня. Не завтра. Может, вообще никогда. Он будет жить свою жизнь — с ёлкой, с Ириной, с заводом, со своей снежной лопатой, а я останусь здесь, у тёти Тани, с кошками, с омлетом на завтрак и с этим бесконечным, тягучим чувством, что красивое мне только померещилось.

Что не было ни поцелуя, ни взглядов, ни его пальцев в моих волосах. Была работа. Была горничная. Был удобный вариант, который вышвырнули, когда он перестал быть удобным.

Я свернулась на диване, подтянула колени к животу, укуталась в плед с головой. И впервые за этот день позволила себе не держать спину прямо. Не улыбаться. Не делать вид, что я сильная. Просто лежать в темноте, слушать, как тикают часы на стене, и чувствовать, как слёзы текут по щекам — тихо, беззвучно, без истерики.

Потому что тётя Таня права — накручивать себя раньше времени не надо.

Я и так всё уже потеряла, что мне этот Петрович?

К Юлиному присутствию я привыкал тяжело.

Сначала она меня раздражала. Своей манерой всё трогать, переставлять, комментировать. Своими дурацкими названиями для обычной еды. Своим «доброе утро, Иван Петрович», от которого у меня внутри что-то дёргалось, но я убеждал себя, что это просто непривычка.

Потом утомляла. Своей вечной энергией, своим смехом на кухне, своими разговорами с медведем, как с человеком. Я думал: ну когда она уже угомонится? Когда перестанет мельтешить перед глазами и тараторить? Когда даст мне спокойно пожить в моём собственном доме?

Потом я начал замечать, что в доме стало слишком много её. Не вещей — нет, вещей у неё почти не было. А её самой. В голосе, который звучал даже тогда, когда она молчала. В кухне, которая перестала быть просто помещением для готовки и стала чем-то тёплым, живым, родным. В запахе кофе по утрам, который она варила так, как никто до неё. В дурацких свечах, которые она везде понаставила, и я, ворчун старый, сначала их убирал, а потом перестал, потому что без них камин выглядел сиротливо. В пледе на диване, который валялся как попало, потому что она им укрывалась, когда смотрела телевизор.