Книга Тарский горячий твой, страница 61 – Хельга Дюран

— Да всё с ним нормально. Здоров, как… ну, как медведь. Он тоскует.

— Кто? Медведь?

— А ты думал, они железные? — ветеринар посмотрел на меня с таким видом, будто я спросил, а дышит ли рыба под водой. — У них тоже душа есть. И память. И привязанность.

Я стоял у вольера, смотрел, как Яша нюхает миску, поворачивается ко мне, снова нюхает и отворачивается. Он искал её. Ту, которая смеялась, разговаривала с ним, чесала за ухом и называла «толстым».

Он искал её.

— Жри давай, — сказал я Яше, подсунув миску ближе.

Он лизнул мою руку. Шершавым, тёплым языком. Но есть всё равно не стал.

— Ну и дурак.

Он посмотрел на меня так, будто хотел ответить: на себя посмотри. Вполне возможно, что именно это он и имел в виду.

С Ирой было… сложно.

Нет, не в том смысле, что она устраивала сцены или ревела по углам. Наоборот. Она после Юлиного ухода как будто даже расслабилась. Стала мягче, спокойнее. Как будто почувствовала себя хозяйкой дома.

Вот только на деле не срасталось.

Она пару раз пыталась готовить. Я честно пытался это есть.

Первый раз это была рыба. Какая-то очень нежная, по её словам, с белым соусом и зеленью. На деле она разваливалась под вилкой и пахла так, будто умерла два раза.

— Ну как? — спросила Ирина, когда я проглотил первый кусок.

— Нормально, — сказал я.

— Точно?

— Точно.

Она улыбнулась. Облегчённо. Довольно.

А я вдруг вспомнил Юлю. Её голос, когда она ставила передо мной тарелку:

— Сегодня у нас домашние медальоны в деревенском стиле, — так она называла котлеты. Или: — Это не суп. Это сибирская версия гастрономического оптимизма. Попробуйте, не пожалеете.

Чушь несусветная. Полная, откровенная чушь. Но я бы сейчас многое отдал, чтобы снова услышать эту чушь. Чтобы она стояла у плиты, напевала что-то под нос, а на плите шипела сковорода, и дом пах домом.

Второй раз Ирина сварганила пасту. С морепродуктами. Креветки были резиновые, соус жидкий, и всё вместе выглядело так, будто она нашла рецепт в глянцевом журнале и решила, что это просто.

Глядя на эту тарелку, я с тоской подумал, что Юлина авторская карбонара, после которой я чуть на унитазе не взлетел, была просто шедевром. Шедевром высокой кухни, к которому мой сибирский желудок оказался не готов.

После этого я начал либо готовить сам, либо заказывать доставку. Простую еду. Без претензий. Картошка. Мясо. Суп. Хлеб. Всё, что можно съесть и не заплакать.

И каждый раз, когда ставил тарелку на стол, думал, что с Юлей это выглядело иначе. Живее. С ней даже еда была с характером. Даже хлорку бы съел из её рук.

И я скучал по этому. Сильнее, чем хотел признавать.

Иногда мне казалось, что я схожу с ума. Потому что логика говорила одно. А влюблённое сердце — другое.

Логика говорила: ты сделал, что должен, Марков. У Юли нашли чужие вещи. Доказательства. Улики. Ласточка — женщина, которой ты обещал помочь, которую знаешь пятнадцать лет. Юля — человек с мутной историей, бывшая гадалка, которая могла и соврать, и выкрутиться, и подставить.

Всё правильно?

Только почему тогда ночью я лежу и вспоминаю не Ирину, а зелёные глаза? Почему думаю не о том, как помочь «бедной вдове», а о том, как Юля стояла в дверях с пакетом и не обернулась?

Не хлопнула дверью. Не сказала напоследок гадость. Просто вышла. И всё.

Почему, чёрт возьми, я каждый день жду звонка от Татьяны Сергеевны не из-за отчётов, а потому что она могла поговорить с племянницей рассказать, взяла та коньки или нет?