Книга Тарский горячий твой, страница 65 – Хельга Дюран

Тётя Таня принесла конверт и коробку вечером.

Я сидела на кухне, делала вид, что режу хлеб, хотя на самом деле уже минут пять просто водила ножом по одному и тому же месту. Хлеб крошился, кошка Фрося, сидевшая на подоконнике, смотрела на меня с осуждением.

Нож тупой? Или руки из жопы? Или просто внутри такая каша, что даже хлеб не поддаётся.

— Юль, — сказала тётя Таня с порога, стряхивая снег с валенок. — Тут тебе подарок передали.

Я подняла голову. Внутри что-то ёкнуло ещё до того, как я увидела конверт.

— Кто?

Тётя Таня посмотрела на меня так, что я сразу поняла. Всё поняла. До того, как она открыла рот.

Марков.

Сердце дёрнулось. Глупое, предательское. Ему бы лежать спокойно, обиженным, гордым, закалённым московскими передрягами и Кулясовым с его семью сутками. А оно как собака на звук ключей: он? Он? Он вспомнил? Он заморочился? Он понял?

— Не смотри на меня так, — буркнула тётя, вешая пальто на крючок. — Я не почтальон Печкин, мне тоже не по себе.

Она положила на стол конверт — плотный, белый, без подписи — и коробку. Аккуратную. Не от них, явно переупаковывали, чтобы было красивее.

Я посмотрела сначала на конверт. Потом на коробку.

— А что там?

— Зарплата. И подарок.

Я взяла конверт. Внутри были деньги. Нормально так. Не копейки, не подачка. За эти дни, за работу, за мои нервы, за то, что меня выставили воровкой — конечно, мало. Никакие деньги не компенсируют того, как он на меня смотрел. С сомнением. С недоверием. Как на чужую.

Но для жизни — очень кстати. Сидеть на шее у тёти Тани мне не хотелось. Она и так меня приняла без вопросов, без лекций, без этого мерзкого взрослого: «А я же говорила».

Но одно дело пожить пару дней, прийти в себя, перевести дух. Другое — стать очередной кошкой в её доме. Только без шерсти и с чемоданом проблем.

— Деньги бери, — сказала тётя Таня, садясь напротив и подперев щёку рукой. — Это честно заработанное.

— Я и не спорю, тёть Тань.

Хотя внутри спорила. Всё во мне спорило. Деньги от него брать не хотелось. Хотелось швырнуть обратно. Желательно ему в лицо. Желательно при Ирине. Желательно так, чтобы колье с сапфирами само выпрыгнуло из её кармана и призналось: «Меня подбросили, простите, я не виновато, это всё она».

Но я взяла. Потому что гордость гордостью, а жрать что-то надо. Вдруг снова уехать куда-то придётся?

В коробке я обнаружила коньки.

Белые. Красивые. Аккуратные. С мягкой меховой отделкой внутри. Не дешёвые, не «лишь бы было».

Я даже дышать перестала на секунду. Воздух застрял где-то в горле, не выходил, не входил. Только стук сердца в ушах.

— Вот гад, — сказала я тихо.

— Почему гад?

— Потому что они красивые, — я провела пальцем по блестящему лезвию. — Рука не поднимется выбросить.

Я положила конёк обратно в коробку. Закрыла крышку.

— Юль, — осторожно сказала тётя Таня. — Ты как?

— Нормально.

— А если честно?

— Если честно, хочется этими коньками ему по голове дать, — я усмехнулась криво. — Сильно. Несколько раз. С размаху.

— Понятно. Мужчины иногда долго доходят.

— Он директор завода, тёть Тань, а не улитка.

Она пожала плечами.

— Заводом управлять легче, чем с чувствами разбираться. Там — цифры, планы, отчёты. А тут — дела сердечные.

В ту ночь я поставила коробку у кровати. Не спрятала. Не задвинула подальше, в самый тёмный угол, где я прятала свои надежды. Поставила так, чтобы видеть.