Книга Тарский горячий твой, страница 66 – Хельга Дюран

— Не радуйся, Пономарёва, — мысленно говорила я сама себе. — Это просто вещь. Просто подарок. Может, он так вину откупает. Может, ему совестно. Может, Ирина подсуетилась: подари ей какой-нибудь пустячок, Ванечка, чтоб не мучиться.

А потом другая мысль, тихая, крадущаяся:

— Но он помнил размер.

И всё. Снова по кругу. Снова надежда. Снова боль.

Новый год мы встретили вдвоём с тётей.

Салат, курица, мандарины, телевизор с голубыми огоньками. Кошки, которые пытались украсть всё, что не было приколочено.

— За Новый год, — сказала она, поднимая бокал. — Чтобы старое дерьмо осталось в прошлом году.

— Хороший тост, — кивнула я.

— Я старалась.

Мы чокнулись. Я улыбалась. Честно старалась. Ела мандарин, смотрела на экран, где все были блестящие и радостные, обнимались, целовались, загадывали желания. Думала только об одном.

Позвонит? Ну хотя бы в двенадцать. Ну хотя бы сообщение пришлёт «С Новым годом». Два слова. Можно даже без смайлика.

Ничего.

В двенадцать начали орать фейерверки. За окном кто-то радостно матерился, поздравлял соседей, хлопала петарда, кошки дружно исчезли под диваном. Я стояла у окна, смотрела на разноцветные вспышки и думала: он сейчас там, в своём доме. С ёлкой. С камином. С Ириной. Может, они тоже шампанское пьют. Может, он смотрит на неё и думает, что всё правильно. А может, он тоже смотрит в окно и думает обо мне.

Но это уже неважно. Потому что он не позвонил. Не написал. Не приехал. Значит, не думает.

— С Новым годом, моя хорошая, — сказала тётя Таня и обняла меня.

Я прижалась к ней и вдруг чуть не разревелась. В последний момент сдержалась — только скулы свело и в носу защипало.

— С Новым годом.

Новый, ага. Только сердце почему-то осталось в старом. В чужом доме, возле ёлки, которую я сама наряжала. Возле пледов, которые я раскладывала. Возле свечей, которые я зажигала. Возле мужчины, который смотрел на меня так, будто я была единственной на свете. А потом выключил тот самый свет.

Прошёл день. Потом второй. Потом третий.

От Маркова — ни слуха, ни духа. Ни звонка. Ни сообщения. Ни «Юля, прости». Ни «Юля, вернись». Ни даже «ты забыла у меня свою дурацкую резинку для волос».

Ни-ху-я.

Я сначала ждала красиво. С достоинством. Типа мне всё равно, просто телефон рядом на всякий случай. Мало ли, экстренный случай.

Потом злилась. Ходила по кухне, гремела кастрюлями, ругалась с кошками, доказывала тёте Тане, что «он мне вообще никто, просто придурок с деньгами».

Потом снова ждала. Сидела у окна, смотрела на дорогу. Слушала, как заводится у соседей «буханка», как лает чья-то собака где-то вдалеке. Всё ждала — не свернут ли к дому знакомые фары.

Потом убеждала себя, что Марков занят. Что праздники. Что у него там Ирина с её трагедиями. Что ему нужно время.

А потом поняла: если мужчине нужна женщина — он найдёт время. Он не появился, значит, не хотел.

Вот и всё.

Машка меня всё-таки добила.

Она звонила несколько раз. Сначала справлялась о здоровье. «Ну что, больная наша, жива?» — «Почти». — «Температура есть?» — «Есть желание умереть, считается?» — «Считается, но не уважительная причина. Лечись». Потом поздравила с Новым годом. Голос у неё был бодрый, звенящий, такой, от которого сразу хочется или веселиться, или убиться об стену. Потом снова позвонила. Потом написала. Потом опять позвонила.